Не так уж плохо

– А это, ну… обязательно? Я сидела на полу у рабочего стола в просторном светлом кабинете, таком же безукоризненно опрятном, как и его хозяин. Огромные панорамные окна во всю восточную стену открывали вид на город, раскинувшийся внизу, как гигантская шахматная доска, где вместо фигур – дома и зеркальные небоскребы. Стены словно бы отражали свет, усиливая ощущение пространства и чистоты. Воздух в кабинете был свежий, с лёгким ароматом зелёного чая и едва уловимым запахом свежих книг. В общем, идеальное место для работы, и размышлений, если бы не я, сидящая на полу, в компании с разбросанными бумагами и подступающей из глубины растерянностью. – Обязательно, – мурлыкнул Ланкмиллер, не отрываясь от документов. – Нужно периодически показываться на публике, чтобы публика знала, что в нашем браке всё хорошо. – Какое им дело, – пробурчала я в сторону, подтягивая колени к животу, – до нашего брака.  – Ты ещё не знаешь, на какую мелочь могут среагировать котировки, – мягкий смешок своей небрежностью окончательно поверг меня в пучины отчаяния.  – Боже, котировки… Иногда думаю, что в какой-то момент стоило действительно сбежать от тебя, обосноваться на каком-нибудь острове поближе к экватору, где даже зимой не бывает холодно, и в туристический сезон торговать мороженым… Эти мысли растворяются, когда Кэри склонившись ко мне, гладит по щеке большим пальцем и мурлычащим голосом говорит почти на ухо:  – Да ладно тебе, всё будет не так уж плохо.  *** Всё было очень плохо. На необходимость выбраться в свет хотя бы раз в месяц у меня была стойкая аллергия: мутить начинало ещё за сутки или двое до предстоящего мероприятия.  Неважно, каким был его формат – все эти приёмы, званые ужины и творческие вечера вытягивали из меня жизненные силы с жадностью кладбищенской нечисти, дорвавшейся до запоздалого путника – так что по возвращении домой я не могла вспомнить ничего, кроме необходимости улыбаться и поддерживать бессмысленные светские беседы. Мозг отказывался регистрировать лица, имена, темы для разговоров. Все сливалось в единый гудящий фон, в котором слова теряли свой вес и значение. Каждый раз стоя под ручку с Ланкмиллером и отвечая на очередной невинный вопрос, я ощущала, как со спины подкрадывается экзистенциальный ужас, и его пальцы уже лежат на моём затылке.  В этот раз Кэри выбрал театр: помпезные колонны, лепнина с изображением муз – всё пахло роскошью, обещало отрыв от реальности вечерних улиц, на которых уже начинала цвести сирень. Даже воздух внутри казался каким-то более дорогим, более разреженным, чем снаружи, пропитанный ароматом чужих духов и амбиций. Мечты о том, что на входе удастся как-то затеряться в толпе, растворились почти сразу же, ударившись о жёсткие скалы реальности. Моё стойкое нежелание вылезать куда-нибудь из особняка без особой надобности сыграло со мной злую шутку, потому что появления экстравертного Ланкмиллера в обществе, ставшие столь редкими, производили теперь фурор. Каждый новый гость требовал порцию внимания, каждый комплимент – ответной лести, каждое рукопожатие – искренней улыбки, вымученной из самой глубины души. Ланкмиллер не выпускал меня из вида, незаметно пресекая все попытки ускользнуть. Он оставил меня одну лишь ненадолго перед третьим звонком, проводив перед этим в ложу.  Она оказалась вполне себе уютным местом: мягкие кресла, обитые бархатом глубокого бордового цвета, небольшой столик, освещенный настольной лампой с абажуром, на котором аккуратно были разложены программки к сегодняшнему спектаклю. Однако моё внимание привлекло не это. Интересным было то, что ложа прикрывалась тончайшей, почти невидимой сеткой. Издалека она сливалась с бархатом драпировок, становясь частью общей приглушенной картины. Но вблизи можно было разглядеть плетение – тонкие, как паутина, нити, натянутые с хирургической точностью. Изнутри, из уютного полумрака ложи, сцена была прекрасно видна. Сквозь сетку свет проходил почти беспрепятственно, позволяя видеть все детали. Но взглядов для тех, кто сидел в зале, ложа оставалась вне досягаемости. Сетка поглощала свет, превращая внутреннее пространство в тёмное пятно. Угадать, кто скрывается за ней, было невозможно. Лишь иногда, в редкие моменты, когда свет под определённым углом падал на сетку, можно было заметить едва уловимые силуэты, смутные тени, намекающие на присутствие зрителей в соседних таких же ложах. Это было идеальное место для тех, кто хотел насладиться представлением, оставаясь невидимым. Место, где можно было наблюдать за миром, не будучи замеченным. Место, где можно было спрятаться от чужих взглядов. Я с облегчением выдохнула, сползая в одно из бордовых кресел. Выбраться наконец из-под перекрёстного огня чужих взглядов было облегчением.  – Хоть никто не увидит, как я зеваю во время этой, наверняка, душераздирающей драмы, – шепнула Ланкмиллеру, едва послышались первые заунывные аккорды вступительной увертюры.  – Можешь зевать сколько угодно,  – невозмутимо парировал тот. – главное, не храпи. Слова оказались пророческими: на сцене разворачивалась на редкость нудная оперетта, с заунывными песнями о любви, где каждая следующая мучительно напоминала предыдущую. Я послала косой взгляд в сторону Ланкмиллера. Вот так и доверяй ему покупать билеты. Хотя, зная Кэри, всё могло бы б гораздо хуже. Он вполне мог бы притащить нас на похабный артхаус с голыми танцорами в аквалангах, снимающими документалку про жизнь слизняков. По сравнению с такой перспективой, даже нелепые наряды солистов и совершенно невнятный сюжет казались верхом совершенства. Единственным спасением было то, что сетка ложи по-прежнему, надёжно скрывала нас от любопытных взглядов, даря ощущение уединения, необходимое, чтобы пережить этот тягостный вечер. Впрочем, Ланкмиллеру для этого, кажется, требовалось кое-что что ещё, поэтому оставив в сторону светские приличия, он бесцеремонно потянулся через меня к столику, на котором расположились бокалы с игристым.  Я невольно вздрогнула, ощутив чужое прикосновение.  – Что такое? Боишься, что съем? – съехидничал Ланкмиллер, одарив меня своей фирменной улыбочкой, за наличие которой ему очень сильно хотелось треснуть в челюсть.  Спасибо, что напомнил мне, за что я тебя терпеть не могу.  Его рука скользнула вдоль моей шеи, пальцы мимолётно коснулись кожи, и, прежде чем я успела вдохнуть, Ланкмиллер уже склонился ко мне, накрывая губы поцелуем. Горячий, настойчивый, чуть более жадный, чем можно было бы ожидать. Я рефлекторно попыталась отпрянуть, но Кэри притянул меня ближе, и пузырьки шампанского заплясали на языке, как искры, отдавая привкусом терпкого алкоголя: чёрная смородина, фиалки и нотки специй. Глоток, вынужденный, порывистый, стал частью этого поцелуя.  Чужие губы оторвались от моих внезапно, оставив на них жар и вкус шампанского. Воздух ворвался в лёгкие, обжигая, и я инстинктивно потянулась руками к лицу, чтобы убрать от лица растрепавшиеся пряди — и замерла. Взгляд метнулся вниз: мои запястья стянул чёрный шёлк его галстука, туго переплетённый в изящный неумолимый узел. Сердце пропустило удар.  Твою мать. – Когда ты…? – прошептала я, задыхаясь, пытаясь понять, как не заметила его рук на своих. – Это нечестно, – голос дрогнул, заставляя меня звучать беспомощно, и я злобно прикусила себе язык.  – Нечестно? – он подался вперёд, и его губы почти коснулись мочки моего уха. — Наследница империи Аваланшей никогда не должна терять бдительности. Ты сама позволила себя отвлечь.  Язык зачесался послать его по одному хорошо известному адресу, но я сдержалась. Вместо этого отвернулась, пытаясь восстановить дыхание, сбитое поцелуем. Вернуть ясность мыслям, спутанным алкоголем. И в этот момент ощутила, как медленно и неотвратимо ползёт вниз молния на платье. Чёрт, ведь теперь его даже по руке не шлёпнешь. Я подавила судорожный вздох, ощущая, как чужие пальцы повторяют медленно линии татуировки, как этот хренов грёбаный Ланкмиллер обнимает со спины, ведёт ладонями по животу. Нервно дёрнула плечом, но его губы опустились на загривок успокаивающим поцелуем. Он любил целовать там, где Вестон оставил своё клеймо. Это было его просьбой доверять, молчаливым приказом вести себя тихо и не дёргаться. Нервная усмешка скользнула по губам и исчезла.  Да и чёрт с тобой.  Я вытолкнула из груди судорожный выдох и откинулась назад. Теперь, когда я прижалась обнажённой спиной к его груди, Кэри мог почувствовать стук моего сердца, такой отчаянный, будто к горлу приставили нож.    – Только не говори мне, что у тебя кинк на связывание, – мурлыкнул он, ясно давая понять что да, он чувствует, как колотится моё сердце.  – Ой, заткнись.  Сейчас самое время начать шипеть на него и вырываться, но я боялась, что шум вызовет в обитателях соседних лож вопросы, которые во время антракта заставят меня сгореть от стыда на месте. Словно подслушав эти мысли, Ланкмиллер притёрся щекой к моему виску, шепнул на ухо: – Не нравится? Только скажи, и мы перестанем.  Ладони медленно спустились вниз по плечам, утягивая за собой ткань атласного платья. В это время на сцене, видимо, наступил какой-то драматический момент, потому что вся подсветка погасла, за исключением красных лучей прожектора, стелившихся по полу сквозь дымку. Пальцы скользнули вверх по рёбрам, накрыли грудь, играя с сосками. Я прикусила изнутри щёку, чтобы не заскулить.  – У меня проблемы… со словами… – выдохнула едва слышно, чувствуя, как в голове сгущается туман.  – Какие у тебя проблемы со словами? – с напускной заботливостью осведомился Ланкмиллер, медленно выцеловывая шею. – Я их будто забыла все.  – Такого очаровательного выражения на твоём лице я не видел с тех пор как ты давала Эни мастер-класс по древнему искусству.  – Блять, забудь об этом, заткнись, заткнись, – зашипела почти без голоса, зажмурившись от нахлынувшего стыда.  – А ты заставь меня. Или без рук не сможешь?  Почти бесшумно я соскользнула вниз с театрального кресла и устроилась между его коленей, осознавая, что он только что взял меня на слабо.  Прикусила губу, мгновение собираясь с мыслями, прежде чем податься вперёд. Несмотря на то, что лёгкая, как дым, завеса скрывала нас от взглядов окружающих, зайти так далеко, балансировать там на грани нормальности – решиться на такое было непросто.  Может именно поэтому любое прикосновение, шёпот на ухо, да даже просто дыхание на коже – всё это ощущалось острее. Кэри ободряюще погладил по щеке, и я поплыла.  Ремень для меня он расстегнул, но с ширинкой пришлось справляться самой. Закусив бегунок, я потянула его вниз, заставляя молнию медленно расстегнуться. В полумраке, действуя без рук да ещё и наощупь, мне пришлось какое-то время повозиться, но судя по донёсшемуся до меня рваному выдоху, Ланкмиллера это только распаляло. Эта реакция, реакция владельца судостроительной компании, который всё и всегда привык держать под контролем, зажгла меня азартом. Контроль ускользал от него, и смотреть за этим было… приятно.  Вначале я лишь дразнила Кэри, ограничиваясь влажными многообещающими поцелуями, потом в дело пошёл язык, прочертил влажную дорожку от самого основания, повторяя линии вен, и я наконец обхватила ствол губами, вырывая у своего муженька ещё один блаженный вздох. Обходиться без рук было непривычно, и когда член выскальзывал изо рта, приходилось обыгрывать это поцелуями, посасывать и облизывать, играть языком. Я помедлила, прежде чем взять его на всю длину, потом всё таки подалась вперёд, расслабив горло. Ладонь опустилась мне на затылок, но осторожно, без давления, как безмолвная мольба продолжать. Сделав перерыв на более лёгкие ласки, почти невинные, я снова разомкнула губы, вбирая его до конца, потом почти выпустила. Точно зная все ланкмиллерские желания и чувствительные места, так легко было до предела разжечь в нём возбуждение. К большой удаче, на сцене дело шло к какой-то промежуточной кульминации, в арию вступило сразу несколько голосов, заглушая мои блядские причмокивания.  Я оторвалась на секунду, чтобы глотнуть воздуха. Даже в плотном бархатном полумраке заметно было, как ниточка слюны протянулась от головки его члена к моим губам. Воспользовавшись передышкой, Кэри потянул меня наверх, заставив опереться о матово-чёрную спинку спинку театрального кресла. Впиваясь пальцами в мягкий велюр, я почувствовала, как горячие ладони скользят вверх по бёдрам поднимая подол вечернего платья. На ухо послышался хищный голодный шёпот:  – Ну что, моя госпожа, остановимся, пока не поздно?  Я прикрыла глаза. Если мы хотим вырваться из безумия, это наш последний шанс спрыгнуть с несущегося поезда.  Пока не поздно, ха.  – Да чёрта с два.  Отступить в последний момент, когда он так преступно близко ко мне, манящий, запретный, живой. Да чёрта с два. Кресло едва различимо скрипнуло под напором, но никто из нас уже не обратил на это внимание. Я выругалась коротко, на выдохе, чувствуя, как он медленно погружается в меня.  Словно назло, музыка стихла там внизу, где темнота зала таяла в золотистом сиянии сцены. Видимо, наступил какой-то драматичный момент. Я мрачно усмехнулась про себя. Вряд ли драматичнее, чем у нас. Ланкмиллер осторожно наклонился ближе, грудью прижимаясь к моей спине.  – Не шуми, – выдохнул в волосы.  Я злобно зыркнула на него через плечо. Как будто бы, блять, это и так не очевидно. Но по мучителю видно было, что ему и самому непросто давалось выдержать эту паузу. Дыхание Кэри, тёплое и неровное, касалось моей щеки, и я замерла, чувствуя, как сердце колотится в рёбра с такой оглушительной силой, что, казалось, его даже актёры на сцене услышат. Ланкмиллер замедлился, давая мне привыкнуть, поймать хоть тень равновесия, чтобы сейчас не шуметь. Но это было невыносимо. Невыносимо быть связанной в его руках, чувствовать себя беспомощной, боясь и желая того, что произойдёт.  Зал внизу вздохнул в унисон герою, и вслед за этим музыка вновь хлынула волной. Сразу ясно стало, что можно больше не сдерживаться, потому что каждый проклятый томный вздох, рвущийся из груди, тонул в аккордах финальной арии. Сама музыка словно вторила учинённому в ложе безумству, подхватывая этот безумный ритм. Я чувствовала его пальцы на бёдрах, прерывистый пульс, обжигающее тепло губ, в полумраке коснувшихся моего виска.  Как-то это слишком для него мягко. Не похоже на Ланкмиллера.  Вдруг ладонь скользнула выше, вызывая мурашки даже сквозь тонкую ткань платья. И в следующую секунду рука легла мне на шею. Воооот, вот это уже похоже на Ланкмиллера.  – Признайся наконец себе, – едва слышно шепнул он на ухо.  Чувство уязвимости, и так обострённое до предела из-за отсутствия приватности, зашкалило, выйдя за рамки разумного. Впрочем, не стоило ему там оставаться, когда я давно уже потеряла контакт со здравым смыслом, отдаваясь этим прикосновениям, позволяя делать с собой то, что даже в смелых фантазиях не представляла.  «Признайся наконец себе».  В том, как это хорошо.  Будто сквозь туман плыл голос актрисы со сцены, теряясь в моей реальности, которая распадалась на атомы с каждым следующим движением бёдрами. Всё-таки у него ахеренный член. Пальцы чуть надавили на горло, перекрывая ток воздуха, заставляя сильнее сжимать его внутри, растворяясь в этом медленном сладком пожаре. Ощущения казались такими яркими, словно тебе все настройки выставили на максимум.  Я перешла черту, всё-таки не сумев сдержать тягучего сладкого стона.  Без сил сползла на кресло, мало-помалу приходя в себя, и только спустя несколько секунд поняла, что музыка стихла, голос конферансье объявил, что первая часть окончена и труппа продолжит радовать нас своим шедевром через пятнадцать минут, после небольшого перерыва. Сердце всё ещё колотилось как бешеное, манящее, запретное ощущение опасности не покидало, даже когда Кэри успокаивающими движениями помог мне застегнуть платье и слегка привести в порядок причёску. Хотя бы для вида.  – Браво, – усмехнулась я, возвращая на место его галстук, и тут же пользуясь его наличием, чтобы притянуть Ланкмиллера к себе. – Выйдешь после антракта на бис?  – Не знаю, – подыграл мучитель, томно растягивая слова. – Что-то я не слышу аплодисментов.  – Какая неблагодарная публика, – я насупилась без тени серьёзности в голосе. – Может, это значит, что самое время сбежать домой?  – Машина уже ждёт у входа.  Эти слова застали меня врасплох. Я даже галстук от неожиданности выпустила, замирая на несколько секунд, чтобы осознать. Когда осознание плавной вуалью осело в голове, я совсем неизящно прыснула в кулак.  Чего и стоило ожидать от Ланкмиллера. Это значило, что он всё продумал заранее. Он это планировал.  – Ах ты собака ты хитрая, бессовестная, – я поднялась с кресла, явно не рассчитав силы. Колени всё ещё дрожали, поэтому почти сразу мне пришлось опуститься назад.  Довольный собой Ланкмиллер наклонился ко мне, чтобы игриво чмокнуть в нос. – Я ведь говорил тебе: всё будет не так уж плохо.