The O in Otoya stands for Overthinking

Если бы кто-нибудь поинтересовался его мнением, первое, что Отоя Эйта сказал бы, не задумываясь: концепция письма с признанием ему знакома лучше, чем кому-либо ещё. Эти кусочки бумаги всевозможных цветов радуги, слова, написанные изящным курсивом, признания, срывающиеся со страницы – и всё это аккуратно сложено в конверт с наклейкой-сердечком, чтобы тот был плотно запечатан… Он принимал все письма, предназначенные ему с тех пор, как, будучи гиперактивным ребёнком, бегал на детской площадке, гоняясь за девочками. Ну, другими словами, любовные письма не представлялись ему чем-то значительным и необычным. Тогда почему он почувствовал, как его грудь спирает на вдохе, когда одно из них выпало из шкафчика Карасу? В первое мгновение они молчат. Он всё ещё пытается прочистить горло, когда Юкимия опережает его. – Это признание? – улыбается он, стараясь рассмотреть конверт поближе. (Странно. Эта ситуация не располагала к тому, чтобы улыбаться. По крайней мере, Отоя не чувствует ни намёка на улыбку). Карасу заливается ярким бордовым румянцем сразу же, как Юкимия открывает рот. – Не ваше дело, – огрызается он, запихивая письмо обратно в шкафчик и захлопывая его. Это ясное, невысказанное предупреждение, которое, однако, по всей видимости теряется на пути к адресату, не достигая цели всего в несколько жалких сантиметров, необходимых для того, чтобы добраться до Юкки. – Ты удивительно смущён из-за такого пустяка, – замечает тот с каким-то садистским удовольствием. – Не расскажешь, кто эта счастливица? Губы Карасу поджимаются в тонкую линию. – Я же сказал: отстань, Юкки, – выдавливает он сквозь стиснутые зубы. Юкимия приподнимает уложенную бровь в ответ, но действительно больше не лезет. – Не вини мужчину за заинтересованность, – хмыкает он с лёгкой улыбкой на лице, которая не вяжется с напряжённой атмосферой в комнате. – А ты что скажешь, Отоя? Что думаешь? Отоя вдруг становится весьма обеспокоен тем, как подозрительно тихо он вёл себя, когда две пары глаз смотрят на него – одни с интересом, другие – со страхом. – Мм, – сглатывает он, ища что-то подходящее в ответ в том хаосе, в котором находился последние несколько минут. Это сложнее, чем что бы то ни было, потому что, честно говоря, размышления никогда не являлись его сильной стороной. – Она миленькая? – в конечном итоге вылетает из его рта. Чёрт. Юкимия закатывает глаза на этот весьма предсказуемый ответ, бормочет что-то, отдалённо напоминающее 'и зачем я только спрашивал?', но Отоя не замечает этого, полностью концентрируясь на эмоциях Карасу. На секунду, он может поклясться, Отоя видит короткую вспышка боли, промелькнувшую в чужом взгляде. Но это не имеет никакого смысла. Отоя не сказал ничего такого, что звучало бы как-то... необычно. На самом деле он сказал самую отоевскую вещь, которая только бы могла сорваться с языка. Ему нравилось смотреть на миленьких девочек, и он любил говорить о миленьких девочках, и больше всего на свете он любил встречаться с миленькими девочками. Он знал, что иногда не может вовремя остановиться и сморозить глупость, но его вопрос на самом деле вряд ли мог причинить боль. Только если... только если Карасу не думал, что у него есть виды на его тайную поклонницу? И вдруг шестерёнки в голове начинают работать на пределе возможностей. То, как Карасу защищался, его злость и все эти неловко-тревожные попытки скрыть личность его милой поклонницы... всё это имело смысл, если взять во внимание его женоугодное поведение. Отоя был тем ещё дамским угодником, конечно, но он бы никогда намеренно не променял их дружбу на что бы то ни было. Это то, что Карасу должен был знать, если он думал рационально. А это означает, что Карасу она очень, очень нравится. Оу, думает кротко Отоя, его сердце сжимается с глухой, протяжной тоской. Карасу едва ли показывал свою заинтересованность в ком-то. На самом деле, все выглядело так, будто бы люди в большинстве своём надоедали ему или раздражали. Отоя шутил, что стандарты Карасу оказались куда выше, чем эго, поэтому тот факт, что какая-то девушка смогла заставить неприступную крепость пасть, действительно удивляет. Она наверняка особенная. Прекрасно. Великолепно, изумительно, потрясающе. Отоя не мог бы быть более счастливым за своего бро... Ну правда! Карасу заслуживал только лучшего, и он абсолютно уверен, что странное чувство, скручивающее его живот сейчас, не имеет ничего общего со сложившейся ситуацией. Оно – лишь последствие перекуса не перемене. – Чувак, расслабься, – говорит он, слегка толкая Карасу в плечо. – Я не собираюсь даже смотреть в сторону твоей девушки, если это тебя беспокоит. Она полностью твоя. Карасу мрачнеет. Отоя тут же сходит с ума. Потому что что за нахрен? Его реакция была ровно противоположной тому, что он ожидал. Разве Карасу не должен чувствовать облегчение? Не должен был радоваться? Или он не был в восторге от того, что услышал? Если он так сильно хотел замутить тройничок, ему следовало просто попросить. Прежде чем он смог озвучить эту гениальную мысль, пришедшую ему на ум, Карасу вновь становится самим собой и, хмурясь, проталкивается мимо них. – Ну, довольно, – рявкает он, хватая свой комплект и направляясь к двери. – Хватит уже тратить время, пора тащить свои задницы на тренировку. По правде говоря, тренировка – последнее, о чем думает Отоя. Его мысли забиты иррациональными вспышками, любовными письмами и загадочными незнакомками. Но взгляд Карасу красноречиво говорил: если он посмеет пропустить тренировку, хорошего ждать не стоит. Ну, думает Отоя, когда вместе с Юкки торопится побыстрее выйти из тесной комнаты, он предположительно должен быть благодарен за то, что их разговор больше никто не слышал. Почему-то мысль о том, что кто-то из парней в команде мог узнать, что у Карасу появилась поклонница, не приходится Отое по вкусу.

💌

Стадион взрывается от громких аплодисментов и поддерживающих криков, и Отоя, как происходит всегда, находится рядом с Карасу в этот знаменательный момент. На другом конце поля поверженная команда отчаянно сжимает пальцами газон – даже издалека видно ни с чем несравнимое разочарование от проигрыша на их лицах. Он понимает их, правда. Он бы тоже чувствовал себя ничтожеством, если бы упустил шанс попасть на национальные. (Вынужден ли он сдерживать смех, когда слышит, как Карасу шутит об их выражениях лиц себе под нос? Возможно. А, может, и нет). Игра закончилась неполных пять минут назад, но адреналин все ещё бушует в венах, зажигая каждую клеточку, отвечающую за дофамин. Он не может ровно вдохнуть, наполнив лёгкие, и пот все ещё покрывает каждый сантиметр его кожи, но он чувствует себя превосходно. На самом деле, это лучшее ощущение за последнее время. Он бросает короткий взгляд на парня, стоящего рядом. Каким-то образом Карасу умудряется выглядеть лучше, чем обычно. Он сияет, буквально и фигурально. На фоне лучей заходящего солнца, с высоко поднятой головой, Карасу выглядит настоящим капитаном, кем на самом деле и является. Сердце начинает биться куда быстрее, когда голубые глаза, на мгновение поймав солнечную вспышку, встречаются с его. – Хэй, – говорит он, поднимая кулак для ответного удара. Отоя с лёгкостью подчиняется. – Отличная работа, партнёр. – Национальные, ждите нас, – он ухмыляется, слегка подпрыгивая от воодушевления. – Они не поймут, кто сразит их. Карасу выгибает бровь. – Кое-кто весьма самоуверен, – поддразнивает он. Отоя закатывает глаза. – Чего? Ты думаешь, мы не сможем их победить? – фукает он. – Мы Ассасин и Ниндзя, чувак. Прояви уважение к нашим прозвищам. – Ух, – кривится Карасу. – Они звучат стрёмно, когда ты говоришь о них в таком контексте. – Ой, завались. Они препираются и шутливо толкаются до тех пор, пока не приходит время присоединиться к основной части команды. После непрекращающейся кучи благодарностей и вежливых кивков Отоя поднимает голову как раз в нужный момент, чтобы заметить маленькую улыбку на лице Карасу, когда тот выглядывается в толпу. Тревога, заполняющая грудь немедленно, удивляет даже его. Он присоединяется к Карасу, начиная всматриваться в толпу болельщиков и стараясь выглядеть при этом максимально безразличным. Вместе с этим он пытается припомнить хоть кого-нибудь их тех подружек-болельщиц, которые обычно приходят, чтобы поддержать команду своего парня на важных матчах. Это же имеет смысл, верно? Естественно, поклонница такого умного и умелого парня, как Карасу, обязательно пришла бы к нему. Отоя должен был быть готов к этому. Но это ведь не значило, что он должен был отказать себе в удовольствии совершить мелкую пакость. Медленно, украдкой он обнимает плечи Карасу рукой и притягивает к себе до тех пор, пока они не оказываются плотно прижаты друг к другу. Тот тут же поворачивает к нему голову, слегка приоткрыв рот от недоумения; его взгляд буквально кричит: что, чёрт побери, ты творишь? Единственным ответом, которым Отоя удостаивает его, становится беспечный смешок, а затем он просто зарывается носом в его пропитанную потом кожу. Удобно, что их разница в росте оказывается идеальной для объятий – чем он никогда не упускает возможности воспользоваться. На самом деле такие прикосновения не были для них чем-то новым. Отоя даже не мог бы примерно сказать, сколько раз он вламывался к Карасу в общежитие лишь для того, чтобы они, в конечном итоге, валялись на кровати с плотно переплетенными ногами вместе, разделяя одни наушники во время просмотра последнего записанного матча. Должно быть, они оба были в равной степени тактильными, когда оставались наедине, в то время как на публике старались сводить прикосновения к приемлемому минимуму, потому что Карасу предпочитал оставлять личное личным. Но, конечно, исключения имеют место быть, да? Пройти на национальные – это ведь шанс, который выпадает лишь раз в жизни! Никто бы и глазом не моргнул: просто два бро, празднующие победу. И это ведь всего лишь простые объятия, которые не должны вызывать подозрение. Особенно в свете того, что Наги и Рео последние пять минут выглядели так, будто бы готовы были заняться сексом прямо на поле. Скажем нет токсичной маскулинности, мысленно передаёт Отоя своё послание, выразительно выгнув бровь. Ты просто идиот, Карасу смотрит в ответ в чистом раздражении. Но его улыбка растягивается шире, и он легко приобнимает Отою за талию – тот чувствует это невесомое прикосновение даже после того, как рука исчезает. Отоя светится от удовольствия. Выкуси, загадочная девушка. (Когда он, наконец, поворачивается к толпе с красным лицом и сияющими глазами, он празднует победу совершенно иного рода).

💌

Если и была одна вещь, в которой Отоя Эйта был хорош, так это слежка. И, боги, спасибо родительским генам (в том числе) за этот талант, потому что Отоя вовсе не хотел, чтобы его считали подозрительным и – даже более – жутким. В том смысле, что ошиваться возле шкафчика своего лучшего друга в надежде увидеть его тайную воздыхательницу, которая подбрасывает новое письмо, считалось реально стрёмным, с какой стороны ни посмотри, верно? А он ведь просто, ну... любопытствовал, вот и всё. Девушка, которая смогла занять место в сердце Карасу, представляла собой весьма занимательный предмет, и он, сливаясь с тенями, просто проводил своё честное, непредвзятое расследование. На данный момент безрезультатное. Большинство учеников просто хотели побыстрее уйти домой, так что холл опустел почти сразу после последнего звонка и типичной для него толкучки. Только те студенты, которые оставались на внеклассные занятия в клубах, все ещё были в школе, и он не думал, что этот контингент включал в себя тайных романтиков, которые решились бы на письмо с признанием. Он осторожно выскальзывает из своего укрытия, решая просто подождать у шкафчика Карасу, чтобы они смогли пойти на тренировку вместе. (Он, этот ботан, наверняка остался, чтобы задать учителю парочку дополнительных вопросов). Теперь, лишённый занятия, он прислоняется к стене и продолжает бездумно пролистывать ленту в соцсетях, не обращая внимание на окружающих до тех пор, пока... – Эм, Отоя-кун? Девушка напротив него ерзает в нерешительности, и Отоя, конечно, может, и плохо запоминает лица, однако даже он не смог бы забыть кого-то настолько миловидного, как она. – Я, – медленно отвечает он. Она краснеет, нервно заламывает за спиной руки и... Оу. Он понимает, куда всё это ведёт. Отоя не удивляется, когда девушка протягивает ему письмо. Оно розовое, поистине девчачье (в хорошем смысле этого слова), и Отоя почти что поддаётся искушению, чтобы спросить, предназначено ли оно для Карасу, но никто в здравом уме не сможет спутать их друг с другом. – Ты меня не знаешь, но я видела, как ты играешь. Ты восхитительный, – начинает она застенчиво. – И это письмо я отдаю не только лишь затем, чтобы прдложить встречаться со мной или что-то вроде. Мне просто нужно... выплеснуть эти чувства. Надеюсь, ты понимаешь. Он принимает письмо молча, когда как Отоя-из-прошлого обязательно пригласил бы её на свидание. Как ни странно, он не чувствует сожаления, которое обычно преследует его после неудачных попыток флирта, как, например, сейчас, когда она уходит, даже не дожидаясь его ответа. (Хах. Он задаётся вопросом, почему все так). – Уже нашёл себе новую жертву? – спрашивает Карасу, появляясь из ниоткуда. Он, должно быть, пришёл во время их разговора и… Судя по невпечатлённому выражению лица, он слышал всё до единого слова. И это, на минуту, не объясняет, почему он так разозлён. Конечно, на первый взгляд он выглядит как обычно, но Отоя был достаточно подкован в карасуизме, чтобы заметить слабый изгиб губ и сжатую челюсть. Что бы ни стало причиной его ужасного настроения, оно все ещё не успело утихнуть. – Что? Ты ревнуешь? – спрашивает он, не упуская из виду, как Карасу напрягается, словно натянутая стрела. Бинго. – Это не... – Ты же знаешь, что не единственный, кто получает письма с признанием, – он ухмыляется. – Оставь остальных девушек и для нас, чувак, не жадничай. Очевидно, его шутка не попадает в цель, потому что в следующее мгновение Карасу многострадально вздыхает и отворачивается. – Забудь, – с горечью говорит он, и разочарование буквально пропитывает каждый сантиметр его языка тела. Он закидывает сумку повыше на плечо и идёт к двери. – Просто пойдём уже, идиот. (Отоя пялится на его напряженную удаляющую спину, и боль в груди становится ощутимее, прежде чем он делает шаг в его сторону, чтобы догнать. Про письмо в руке он, почему-то, забывает).

💌

Едва ли Отоя сам когда-либо в жизни дарил своим девушкам шоколад на Белый день, что уж говорить о помощи другим в этом деликатном вопросе. – Ещё не поздно, чувак. Ты все ещё можешь подарить ей что-нибудь до конца дня! – Заткнись. И прекрати пытаться стащить мою лапшу, засранец, – цыкает Карасу, отводя его руку подальше от своего бенто со всей ловкостью первоклассного защитника. Отоя надувает губы. – Ну, я же просто говорю. Уверен, она сто процентов согласиться стать твоей девушкой, если ты подаришь ей шоколад. Или одного из тех плюшевых медведей. Девушки любят эту хрень, поверь. – О, правда? – даже если бы попытался, голос Карасу не звучал бы заинтересованно. – Мистер Сердцеед пытается дать мне любовный совет здесь и сейчас? – Я делаю тебе одолжение, мужик, – пожимает он плечами. – Не каждый может получить совет от любовного гуру. – Разве не тебе вчера отвесила пощёчину одна из твоих бывших? Отоя кривится. – Ты видел? – Дурак, – Карасу постукивает себя по виску с самодовольной улыбкой. – Я всё вижу. – Нечестно, – хнычет он. – И даже после этого ты не скажешь мне, кто твоя таинственная воздыхательница? Ну же, давай, это ведь Шимизу-сан из класса Б, да? Карасу фыркает. – Продолжай мечтать. – Что насчёт Юмехары-сан? Она умная, а ты любишь умных девчонок. – А ещё я люблю спокойствие и тишину. – Фу, какой ты скучный. Это кто-то, кто успел отличиться? Может быть, первогодка, – Отоя приторно ахает. – Сколько ей? Молоденькая? Я в шоке, Карасу, не думал, что ты способен на такое. – Продолжай в том же духе, и, возможно, я столкну тебя с крыши, – тихо предупреждает Карасу. У Отои создаёт отчётливое ощущение, будто он не шутит. – Почему ты просто не скажешь мне? – А почему ты продолжаешь спрашивать? Отоя замолкает, переваривая. Действительно, почему он никакне успокоится? Это точно не могло быть его любовью к сплетням. Когда он втягивается в подобные драмы так же, как и любой другой парень, он обычно забывает о них на следующий же день, если от него скрывают какие-нибудь пикантные подробности. Единственное разумное объяснение, почему в этот раз он никак не может отпустить ситуацию, заключается в его близости к Карасу. Но даже это не объясняет все те ужасные, уродливые эмоции, которая безликая девушка вызывает в нём. Он даже не знает, кто это, чёрт возьми! Как кто-то, кого он никогда не встречал, может так скрутить его желудок и запустить такую мощную реакцию 'бей или беги'? За исключением... Окей, ладно, этому было только одно объяснение. То, которое связывало все его чувства и запаковывало в симпатичную упаковку с наклеенной этикеткой. То, которое он даже не рассматривал до встречи с Карасу и к которому теперь относился с куда меньшей неприязнью, чем ожидалось. То самое, которое казалось всё более недосягаемым с каждой секундой, пока он представлял Карасу в любящих отношениях с кем-то другим. Его плечи опускаются. – Мы лучшие друзья, – говорит он шёпотом, больше напоминающим прерывистое дыхание. – И я... я никогда не думал, что у нас будут секреты друг от друга. Но если ты не хочешь говорить, я пойму. Правда. Я просто подумал, что должен сказать, что счастлив за тебя. – Он вглядывается в синие глаза и гадает, всегда ли он чувствовал себя так, будто тонет в их глубине? Карасу рвано выдыхает. – Чёрт, – ругается он на выдохе и отворачивается прежде, чем Отоя может уловить отблеск тех сложных эмоций, что появляются на его лице. Когда он оборачивается вновь, он выглядит так, будто у него не осталось сил справляться со сложившейся ситуацией. – Это зашло слишком далеко, больше не могу, – мягко говорит он. – Тоя, мне нужно рассказать тебе правду. – Что ты имеешь в виду? – Послушай, – он устало проводит рукой по волосам, ероша идеально уложенные пряди. – Девушка действительно отдала мне письмо. Но оно предназначалось не мне. Отоя хмурится. – Не понимаю. Выражение лица Карасу становится болезненным. – Она передала его мне, чтобы я помог отдать его тебе. Письмо всегда было для тебя, Тоя. У Отойи пересыхает во рту. – И почему я об этом не знал? – надавливает он. В голове вопросов остается больше, чем ответов. Карасу опускает голову от стыда, позволяя Отойе самому заполнять повисшую между ними тишину. – Карасу, – сгладывает он ком в горле. – Когда это произошло? – ...Около двух месяцев назад. Отоя продолжает настаивать: – Так давно? Но почему ты не отдал его мне... Ох. Чёрт возьми. – Я нравлюсь тебе так долго? – выпаливает он, потому что осмотрительность никогда не была его сильной стороной. Карасу вспыхивает. – Намного дольше, на самом деле, – бормочет он, сверля взглядом землю так, будто больше всего желает, чтобы она вдруг разверзлась и поглотила его. (Как будто бы Отоя сможет отпустить его после этого. Чёрт, они оба ждали достаточно долго). – То есть ты имеешь в виду, что всё это время я ревновал к несуществующей девушке? Карасу резко поднимает голову. – Погоди, ты что? – задыхается он. Отоя смотрит на него. – Ревновал, идиот. О, и да, я никогда не прощу тебя за это. Предполагается, что я здесь должен быть тем самым спокойным парнем, которого невозможно вывести из себя, – замечает Отоя. Карасу глубоко вздыхает, хмурится – и это явно добавляет ему с десяток лишних морщин на лбу. – Что за хрень, – наконец бурчит он. Отоя не может удержаться и тихо фыркает от смеха. – Мы могли бы начать встречаться гораздо – гораздо – раньше, если бы кое-кто не решил усложнить всё с самого начала, скрыв от меня правду, знаешь, – говорит он мягко и, дразнясь, тычет Карасу в щёку. Тот вздрагивает от прикосновения, но, честно говоря, выглядеть грозно сложно, когда половина твоего лица смята, как подушка после сна. – И как я мог знать? До сих пор я думал, что ты стопроцентный натурал, – замечает он, что, надо признать, справедливо. Отоя и сам не знал об этом, пока письмо с признанием не выпало из чужого шкафчика, тем самым запустив его маленький экзистенциальный кризис. – Я тоже об это не всегда знал, – признается он. – Но, – он хмыкает, весело прищуриваясь – зелёные глаза лукаво поблескивают из-под ресниц, пока сам он прижимается плотнее к боку Карасу, – мне кажется, в глубине души это всегда был ты. Просто мне понадобилось немного времени, чтобы прийти к этому выводу. Карасу смягчается, и Отоя с запоздалой досадой отмечает, как прошлый он мог быть настолько слеп к его чувствам, когда... Боги, Карасу всегда смотрел на него так? (Впрочем, это все ещё тот самый Карасу – у него всегда была эта подлая чертинка, которая и бесила, и привлекала одновременно). – Самое скромное преуменьшение года, – хмыкает Карасу. – Тебе понадобилось приревновать к несуществующей девушке, чтобы понять свои чувства. – И чья, по-твоему, это вина? – возмущается Отоя, тыча пальцем ему в грудь, но его руку быстро перехватывают. Карасу подносит ладонь к губам и оставляет поцелуй на костяшках, эффективно заставляя его замолчать. – Прости за это, сладкий, – воркует Карасу с ухмылкой, расцветающей на его губах. – Как мне загладить свою вину? Отоя делает вид, будто всерьёз размышлять об этом. – Ну, – говорит он, и его зелёные глаза светятся озорством, – можешь начать с того, чтобы каждая девушка в школе поняла, что ты больше не принимаешь писем и никогда не будешь этого делать в будущем. Карасу фыркает. – Что-нибудь ещё, ваше высочество? – Пожалуй. Поторопись и поцелуй меня, глупый ворон. Карасу ухмыляется и тянется ближе. – С удовольствием, дурной. И это, без прикрас, лучший Белый день в его жизни.