Ueno

      Презентация с утра: сцена, прожекторы, перевод в наушник, напряженные улыбки через океан культур. Камеры щелкают, вспышки жгут, вопросы сыплются в лицо, как град — бестактные, пустые, повторяющиеся.       Джонни улыбается, кивает, шутит, втягивает живот, поправляет воротник, отвечает и не слышит себя. Потом — пресс-завтрак. Потом — интервью на фоне сакуры, чужих голосов и миловидного личика журналистки из «Variety». Потом — костюмный фотосет, смена образа, макияжа, маски.       Без просвета, без возможности перевести дыхание. Цунами, где каждый час — это еще одна плотная, тяжелая глыба воды, заполняющая легкие. Джонни вроде бы должен был привыкнуть. Не первый раз. У него же опыт — годы на виду, десятки ролей, миллионы глаз. Но ритм другой. Не Голливуд, здесь иначе. Вежливее, мягче, глубже, и потому тяжелее. Потому тонешь, даже не заметив, что воды уже под подбородок.       Презентация, пресс-конференция, фото для обложки, фото для постера, фото «с живыми эмоциями». Пять дублей живых эмоций. Он улыбается, как умеет, и машет в объектив, как надо. Все по сценарию.       Словно он не человек, а рекламный модуль. Включи — выключи, покажи — убери. График последних дней слился в непрекращающийся рев — волна за волной. Нарастающая, хлесткая, с хриплым шипением прилива. Джонни будто тонет и знает об этом. Знает и молчит, потому что умеет играть даже в судорогах.       Он даже не помнит, когда в последний раз дышал свободно. Когда не было камер, света, чужих рук на плече, когда не нужно было быть всем.       Совместный проект — Америка и Япония, экшен с претензией на глубину. Джонни — лицо, тело, имя, красующееся на билбордах. Лицо в напряжении. Тело в костюме, который жмет в подмышках и не дает дышать. Имя, повторяемое до тошноты, каждое интервью — как отмывание от самого себя, все заново, все по новой.       Вчера еще пресс-подход был. Толпа, вопросы. Пальцы сцеплены за спиной, челюсть сводит от постоянной полуулыбки. Английский, японский, английский с японским акцентом, японский с английским акцентом. Кто-то говорит слишком быстро, кто-то слишком медленно.       А следом фотосет. Пальцы в волосах, спина выгнута, как положено по ракурсу. В кадре все под контролем. За кадром дрожат пальцы.       Фильм — громкий, совместный, американо-японский проект с большими именами и огромными ставками. Премьера в Токио. День расписан по минутам, как армейская муштра, и даже еда — если и есть, то стоя, на ходу, под жужжание стилиста и команды.       А тело уже не слушается. Оно живет отдельно. Мышцы затекли от притворной осанки, лицо болит от улыбки, в глазах — пелена.       Он засыпает в кресле, не успев дотронуться до кофе. Просыпается от легкого, едва ощутимого касания — пальцы у виска, сдвигающие выбившуюся из укладки прядь. Ни слова, ни звука.       «Личный ассистент Джонатана Карлтона», — ровно, нейтрально.       А на деле спасательный круг. Стальной трос, стягивающий по кускам, когда внутри все разваливается.       Очень личный ассистент.       Такахаши рядом. Всегда рядом. Лаконичный, четкий, невозмутимо вежливый с организаторами. В меру холоден с прессой. Слишком близко с ним.       Кенши стоит за спиной, когда Джонни отвечает на двадцать пятый одинаковый вопрос. Касанием передает чашку с горячим, терпким, обжигающим кофе. Подает солнцезащитные очки, когда вспышки особенно режут. И смотрит. Иногда — просто смотрит, но так, что Джонни вспоминает, что не один. Он все еще кто-то. Не только бренд, не только светящийся образ, а кто-то живой. Кто-то, чье лицо Кенши знает наизусть.       Иногда они едва касаются плечами. Мимолетно. Иногда Кенши поправляет воротник его пиджака, и Карлтон на секунду задерживает дыхание. Касается запястья в момент, когда Джонни почти теряет равновесие. Кладет руку на колено в машине — просто, без подтекста, будто между ними ничего нет. Ни статуса, ни секретов, ни проклятого Инстаграма, который жужжит от комментариев: «покажи Кенши», «больше Кенши», «Кенши — твоя тень».       Не тень. Скорее суша, последний остров, когда все остальное уходит под воду.       Коктейльный прием после фотосета, рукопожатия с продюсерами, тосты за успех фильма, пустые разговоры о «будущих проектах». Джонни пил что-то вишневое, сладкое до приторности, и улыбался, пока скулы не свело. Шутил, как всегда, но слова выходили резче, с легкой горечью, которую он тут же маскировал смешком. «Да, Токио — это нечто, но, знаете, пробки тут похлеще лос-анджелесских». Смех в ответ. А внутри пустота, как будто кто-то вычерпал ложкой, оставив только оболочку.       Темная фигура японца мелькала в поле зрения. Кенши то поправит расписание на планшете, то бросит короткое «пора» перед очередным перемещением, то протянет бутылку воды, не глядя, но с такой точностью, словно знал, когда у Джонни пересохнет в горле.       Джонни ловит себя на том, что смотрит слишком долго. Мажет взглядом по скулам, губам, к носу и выше, цепляется взглядом за темные волосы, чуть растрепанные, в которые хочется запустить руку, а потом взор падает к пальцам, которые так уверенно листали документы, но могли быть такими… другими. Сглатывает, отводит взгляд. Не время и не место. Хотя, черт возьми, когда оно вообще было, это время?       — Кенши, куда мы? — Джонни пытается вложить в голос привычную браваду, но выходит устало и фальшиво. Рубашка липнет к спине, ноги гудят, словно после марафона.       — Увидишь, — коротко бросает Кенши, пальцы на локте Карлтона сжались чуть сильнее. Не приказ, но и не просьба. Джонни знал этот тон, спорить бесполезно.       Парк Уэно встретил их толпами, несмотря на поздний вечер. Туристы, местные, парочки, дети, вспышки камер, смех, запах уличной еды — все это било по нервам. Джонни поморщился, поджал губы, бросил взгляд на Кенши, надеясь, что тот передумает. Но Такахаши оставался невозмутим. Волосы растрепались от ветра, а лицо оставалось бесстрастным, если не считать легкой складки меж бровей. Он вел через толпу уверенно, но не грубо, зная, что актер последует, даже если будет ворчать.       О, а Джонни уже был готов начать. Ну можно же было завалиться в номер, а потом и на огромную кровать, но нет же.       Сакура над головой цвела так, что дух захватывало. Розовые лепестки падают медленно, ложась на волосы и плечи. Фонари отбрасывают мягкий свет, золотисто-розовый, и в этом свете Кенши выглядел… выглядел так, что Джонни, кажется, забыл, как дышать. Его японец, всегда такой сдержанный, правильный и дотошный, даже порой скучный, сейчас казался частью этого пейзажа — спокойный, но с чем-то диким, необузданным в глубине взгляда.       — Ты серьезно? — Джонни выдавил смешок, потирая шею. — Тащить меня сюда, чтобы я пялился на цветочки? Я думал, ты придумаешь что-то покруче, Такахаши.       Кенши не ответил, только остановился посреди аллеи, где деревья смыкались над головой, создавая живой тоннель. Толпа текла вокруг, но до нее не было дела. Кенши повернулся. Взгляд скользнул по лицу Джонни — по поджатым губам, по темным кругам под глазами, по поту, блестевшему на висках. Чуть наклонил голову, будто прикидывая, сколько еще Джонни протянет, прежде чем рухнет.       — Выглядишь так, будто сейчас свалишься, — без осуждения, только констатация. И что-то еще, что Карлтон не сразу уловил. Забота? Нет, Кенши не из тех, кто разбрасывается нежностями.       — Ну, знаешь, быть звездой — не сахар, — попытка отшутиться провалилась, голос предательски дрогнул. Отвел взгляд, уставился на лепесток, прилипший к рукаву пиджака, а потом — на свои туфли, блестящие, но уже чуть запылившиеся. — Это как бегать по минному полю в туфлях за тысячу баксов.       Кенши криво усмехнулся на такое нелепое сравнение и хмыкнул. Да уж, лучше не придумаешь. А вот Джонни, кажется, завис, разглядывая ассистента. Такахаши красив, преступно красив сейчас. Да и вообще всегда, чего мелочиться-то. Под цветущей сакурой, в волосах запутались бледно-розовые лепестки, которые Кенши шли. Да, Джонни поймал удачу за хвост — пусть весь остальной мир завидует. Хочется кричать на весь мир о… Кстати о нем.       Это началось с одной сторис — совсем случайной или почти.       Там Кенши сбоку, в зеркале гримерки. Стоит, прислонившись к стене, в своем неизменном черном, с планшетом в руках и невозмутимым выражением лица. Ни позы, ни игры на камеру, только взгляд — мимолетный, острый, ироничный. На долю секунды, этого оказалось достаточно. У публики что-то щелкает, охват ползет, стоит Такахаши случайно попасть в кадр.       Комментариев было слишком много, чтобы их игнорировать.

«Кто он?»

«Где найти его акк?»

«Он горячее тебя, Джонни, прости».

«Сделай с ним видео, ну пожаааалуйста, это же твой ассистент»

«Он как будто хочет убить тебя… или поцеловать… или все вместе…»

             Джонни смеялся. Поначалу. Даже парочку репостов сделал, налепив стикеры-сердечки и подпись: «Мой ассистент смертельно серьезен, даже когда я умираю от усталости».       А потом — тишина. Со стороны Кенши — глухая, терпеливая. Со стороны публики — нарастающая, почти требовательная.       Стоило мелькнуть его запястью в кадре — комментировали. Тень на сидении рядом — обсуждали. Один короткий момент, как Такахаши поправляет ворот куртки Джонни — вырезали и зациклили в рилс под музыку, с подписями и предположениями.

«Когда Кенши заведет свой инстаграм?»

«Когда ты перестанешь его прятать?»

«Ты понимаешь, как он на тебя смотрит?»

«Кенши красивый, даже когда сердится»

Джонни однажды вбросил сторис:

«Работаю над тем, чтобы затащить его в интернет. Пожелайте мне удачи».

      Там Кенши за кадром пробурчал что-то недовольно, вроде «Не начинай». Голос у него еще в тот момент был низкий, глухой, обволакивающий. Подписчики взвыли.       А Карлтон не стал спорить, не стал тащить, потому что если бы Кенши захотел, то уже бы появился. Но он, как черная стрела в свете камер, остается вне фокуса, даже когда попадает в самое сердце.       Джонни только добавил закреплённое: чёрно-белое фото, руки на затылке, Кенши смотрит в окно, лицо наполовину в тени. Подпись: «мой».       Комментарии отключил. Слишком личное.       Один раз, по пьяной шутке, он вбил в поиск «Kenshi Takahashi Instagram». Ничего. Только фандомные аккаунты, мемы, скрины.       Джонни чувствует, как собственное дыхание сбивается, когда фокус на реальность возвращается. Кенши выглядит так, будто сошел с какого-то постера — и мыслей ноль. Все разом теряется.       Такахаши стоял под ветвями сакуры, и лепестки, сорванные резким порывом ветра, падали медленно, лениво, как в замедленной съёмке. Розовые, почти невесомые, они цеплялись за его чёрные волосы, путались в прядях, оседали на плечах чёрного пальто, оставляя пятна, будто кто-то небрежно мазнул акварелью. Будто кто-то сверху взял да и подумал: «Вот, держите, немного красивого вам».       Ветер — тёплый, влажный, с запахом зелёного чая, терпкой вишни и сырости.       Джонни замер, прислонившись к стволу соседнего дерева, и смотрел. Смотрел слишком долго, слишком пристально, до дрожи в кончиках пальцев, которые он сунул в карманы, чтобы не выдать себя. Кенши выглядел… счастливым? Чёрт, Кенши Такахаши, его личный надзиратель, его ассистент, его всё — счастливым? Это было так же неправдоподобно, как если бы небоскрёбы Токио вдруг решили зацвести.       — Тебе идёт, — шепчет он, потому что от молчания уже щекотно в горле.       — Что именно? — голос Кенши, хриплый, глухой, почти как ветер, подбрасывающий в воздух лепестки, заставляющий их кружиться.       — Весна.       Кенши отводит взгляд — не в сторону, а вниз, туда, куда упали лепестки. Потом закрывает глаза. Не от усталости, не от света, а от того, что если смотреть дольше — можно не выдержать и сорваться.       Такахаши всё-таки улыбается. По-настоящему. Весна не только вокруг, но и внутри распускается, прорастает корнями вглубь, словно кто-то взял и сдвинул лед. Улыбка — не та сдержанная, почти насмешливая, что он обычно бросал Джонни, когда тот выдавливал очередную шутку для публики. Нет, эта была другая — мягкая, почти неуловимая, как тень, которую он тут же попытался спрятать, отвернувшись. Взгляд Кенши скользнул куда-то в сторону — к безжизненным громадам небоскрёбов, что торчали над парком Уэно, как кости.       Кенши хмыкнул — тихо, едва слышно, но этот звук пробрал Джонни до костей, как холодный ветер. Его собственное дыхание сбилось, и он сжал кулак в кармане, чувствуя, как ногти впились в ладонь. Чёрт. Он не привык видеть Кенши таким. Не привык к тому, как свет фонарей, золотисто-розовый, ложился на его скулы, подчёркивая их резкость, как лепестки сакуры цеплялись за его волосы, будто хотели остаться там навсегда. И Джонни, будь он неладен, понимал их.       Такахаши шагнул ближе. Так близко, что Джонни чувствует тепло чужого тела, запах одеколона — что-то резкое, с ноткой сандала — и как сердце стучит где-то в горле. Медленно тянет руку, зарываясь пальцами в черные волосы, смахивая с десяток лепестков. Неуместно, слишком живо и красиво для такого сдержанного и напряженного человека, коим безусловно является его ассистент.       Он целует Кенши. Поцелуй неосторожный — слишком открытый, сминающий, требовательный, как у изголодавшегося, как у уставшего от своей собственной сдержанности.       Он знает, что Такахаши может отстраниться. Сказать своим ровным голосом: «Ты вообще соображаешь, где мы?» Или просто холодно посмотреть. Или — промолчать так, что будет хуже любых слов. Он умеет, не раз так делал. А еще любит держать дистанцию.       Джонни не думает ни о папарацци, ни о фанатах, ни о том, что Такахаши не любит вот так — посреди людей. Не любит быть пойманным, не любит сюрпризов, не любит лишнего и вседозволенности.       Он не знает, отстранится ли Кенши. Почти уверен, что отстранится.       Но Кенши не отстраняется, не делает ни полшага назад, не выпрямляется, не обрывает. И этого достаточно, чтобы Джонни на миг перестал дышать.       Кенши не отстранился, но он и не ответил сразу. Просто… позволил.       Карлтон сильнее цепляется за ткань чужого пальто, почти вжимаясь, — и тогда ассистент подается вперед. Жадно, нервно. Поцелуй с привкусом обиды, табака и вишневого коктейля, который Джонни пил на приеме.       — Идиот, — выдыхает наконец Такахаши, но не отстраняется. Даже не смотрит. Вот только губы дрогнули в улыбке, несвойственной столь прохладному тону.       Джонни рассмеялся — хрипло, устало, но искренне. Впервые за весь день. Провёл пальцем по скуле Кенши, задержался, чувствуя, как тот чуть наклоняется к его руке, чуть царапая ладонь щетиной. Актер хотел сказать что-то еще, но вместо этого просто притянул японца ближе и поцеловал снова, жадно сминая податливые губы и пользуясь случаем по полной.       Плевать на камеры, на толпу, да на все.       Наслаждаются друг другом, как будто могут себе это позволить. Хотя бы эти пару минут, под цветущей, осыпающейся сакуры, под чужими взглядами, от которых они оба устали.       — Нам пора, — небрежно бросает Кенши, поглядывая на наручные часы. — Или ты хочешь, чтобы вся эта толпа… — он кивнул в сторону прохожих. — Начала снимать твои драматические вздохи?       Джонни смеется резко, почти нервно, но смех застревает в горле, царапает, когда Кенши смотрит на него. Прямо, в упор. Чувствует себя голым, уязвимым. На секунду кажется, что Кенши снова переключился на работу, сейчас нацепит маску сдержанности и начнет читать нотации. А потом и придется в темпе вальса идти к машине, что ждет где-то у обочины, чтобы сбежать в отель.       Лепестки сакуры продолжали падать, цепляясь за волосы, за плечи — и в этом розовом хаосе Кенши выглядел не просто счастливым. Он выглядел… живым. Розовые пятна на чёрном — нелепо, почти вызывающе. И Джонни, черт возьми, хотел навсегда запомнить этот момент, эту картинку, что жгла глаза сильнее, чем софиты на пресс-конференции.

***

      В номере пахнет выдохшимся дорогим парфюмом и чем-то мятным. Джонни развалился в кресле, так и не добравшись до огромной кровати. Тут тоже неплохо. Рубашка расстегнута на две пуговицы, галстук отброшен куда-то к бокалу на столике. Грудь едва поднимается, но Карлтон не спит.       Просто дышит, смотрит пустым взглядом в потолок, словно все еще переваривает поцелуй. Или толпу, или день, или Кенши, который почему-то позволил.        Тот появляется, как всегда, беззвучно. Кладет планшет на стол и забирает недопитый бокал вина, осушая его. Черт, Джонни выпил, но немного — это не так уж и страшно. Кенши чувствует чужой взгляд, скользящий по себе. Черная рубашка, закатанные рукава, строгие черные брюки — ни одного пятна, ни складки. Привычная картина. Контроль. Ритм.       Как Такахаши не валится с ног?       — Завтра в девять — интервью с NHK, — голос Кенши низкий, с хрипотцой, и Джонни пробирает от неожиданности. Или не от этого. — До этого — съёмки короткого промо у студии. И ещё нужно вернуться к вопросу по китайским дистрибьюторам. На конференции был этот…       Джонни шумно выдыхает, губы едва трогает тень улыбки. Смотрит на ассистента, просто смотрит.       — Ты издеваешься?       Кенши отрывается от экрана. Щелк, планшет гаснет.       — Нет, — отвечает без нажима. — Я напоминаю.