Побочные эффекты выживания

Финал эфира. — Последний вопрос от зрителей, и я вас отпускаю, — улыбается интервьюерка. — Вы вдвоём. На необитаемом острове. Ни камер, ни сценария. Что происходит? Женя быстро отвечает, почти не задумываясь: — Я ищу пресную воду, строю укрытие и мысленно составляю список того, что забыл на берегу. Анар лениво поворачивается к нему. — А я, видимо, лежу на солнце и жду, пока Женя всё организует. — Конечно, — сухо парирует Женя. — Твоя кожа явно создана для экстремального загара. — И для камер, — добавляет Анар с лёгкой улыбкой, чуть наклонив голову. — Даже если их нет, надо жить как будто они есть. Интервьюерка смеётся. — Значит, один из вас работает, другой создает антураж. Отличная пара. Женя: — Нет, не пара. Просто выживание требует стратегического распределения ресурсов. Анар: — А ты — мой ресурс? Женя отвечает сразу, без паузы: — Нет. Я — твой шанс не умереть от глупости. Пауза. Камера улавливает, как Анар смотрит на него с полуулыбкой. Почти искренне. Почти. Интервьюерка берет себя в руки: — Запишем: на острове выживете. Или хотя бы будете остроумны до самого конца. — Остроумие — это тоже оружие, — говорит Анар. — Особенно, если кто-то начнёт разговаривать с пальмами. Женя: — Я бы поговорил. Только чтобы понять, с кем из нас изначально не всё в порядке. Короткий смех. Взгляды. Те самые, которые сложно отыграть специально. И ведущая знает: именно эту часть вырежут фанаты в нарезки. — Спасибо, что пришли, — говорит она. — Это было…жарко. Женя, вставая: — Ну, мы старались. В рамках допустимого. Анар: — А рамки, как известно, для тех, кто их боится. Они уходят за кулисы. Камера ловит, как Женя чуть улыбается. А Анар не отводит от него взгляда.

***

Дождь. Красные блики фар отражаются на мокром асфальте. Салон машины наполовину в темноте, свет только от приборной панели. Женя за рулём. Спокойный профиль, руки на «десять и два», взгляд на дорогу. Анар рядом, откинулся в кресле, смотрит на него: не в лоб, а сквозь, вбок. Молчат. Слишком долго. — Ты слишком увлёкся на интервью, — нарушает тишину Анар. Тон легкий, будто бы из праздного интереса. Но в нём что-то есть. Женя не отводит взгляда от дороги. — Я просто отвечал на вопросы. — Прямо с огоньком. Как там было в начале еще самом «мы очень подходим друг другу, это правда», хотя блиц еще смешнее — про харизму там, кожу и мое любимое: «твой шанс не умереть», — Анар усмехается. — Звучало довольно лично. — Это блиц. Там некогда думать. Только стрелять. — Пауза. — Ты сам начал с лежания на солнце. — Я хотя бы не пытался это замаскировать все под заботу. Женя сжимает руль чуть сильнее. — Ты всегда так читаешь между строк, или только когда речь идет обо мне? Анар поворачивает голову, смотрит прямо. — Только когда это становится интересным. А ты, похоже, в какой-то момент перестал играть. Женя тихо фыркает, чуть сдвигает челюсть. — Забавно. Я думал, ты как раз играл слишком хорошо. Даже не дождавшись камеры. — Потому что я не играю. Я просто умею быть убедительным. — Анар делает паузу. Тон меняется. — Ты же знаешь. Машина поворачивает, дождь стекает по лобовому стеклу, смазывая границы между внешним и внутренним. Женя припарковывается у обочины. Выключает двигатель, не поворачиваясь к нему. — Ты хочешь спросить: был ли хоть один момент, где это было по-настоящему? — Тон у него ровный, но в голосе появляется напряжение. — Был. Несколько. И это раздражает. Тишина. — Знаешь, что еще раздражает? То, что даже сейчас, ты всё равно держишься за руль. Анар попадает словами. Женя поворачивает голову. Медленно. — Потому что если отпущу, не факт, что остановлюсь. И вот — взгляд. Долгий. Прямой. Ни одного лишнего жеста. Никакой музыки. Только напряжение, которое теперь некуда деть. Салон затих. Женя возвращает глаза на капли дождя на лобовом, всё ещё держит руки на руле, будто только это удерживает его в каком-то балансе. Анар сидит рядом, не отрывая глаз. Пауза между ними уже не тишина. Это растущая необходимость. — Ты всегда такой… — Анар говорит вполголоса. — Собранный. Даже когда хочешь меня. Женя слегка ухмыляется. — И ты всегда такой самоуверенный. Даже когда это правда. — Значит, хочешь. — Анар подается вперед чуть ближе. Голос у него все ещё ленивый, но в нём появляется шероховатость. — Просто интересно: сколько тебе надо, чтобы перестать прятаться за сарказмом? Женя снова поворачивается к Анару, медленно, словно через сопротивление. Их лица близко. Слишком. — А тебе сколько нужно, чтобы перестать считать, что все ради твоего шоу? — Может, мне просто нравится, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что я этого не вижу. — Анар чуть наклоняется вперёд, голос почти касается. — Такой голодный, но с достоинством. Очень по-актерски. Почти трогательно. Из Жени вылетает короткий смешок, и в этом есть что-то предупреждающее. — Ты только что назвал меня трогательным. Мне стоит насторожиться? Или поцеловать тебя из жалости? — Можешь попробовать. Я обещаю не поверить, что это из жалости. Молния пробегает по взгляду Жени. Он дергается ближе к нему на долю секунды, будто испытывает себя или его, и тут же отводит глаза. — Ты сволочь. — Я — твоя сволочь, очевидно. — Анар медленно откидывается назад, не отрываясь глазами от Жени. — Так что, капитан рациональность. Что скажешь? Женя тянет время. Потом тянется, не за поцелуем, нет. За воротом рубашки Анара. Не торопясь. — Скажу, что ты ужасно самодовольный, непереносимо красивый и, к сожалению, именно то, чего мне не стоило трогать. — И всё же… — Анар подаётся навстречу, едва коснувшись губами. Не целует. Просто пробует границу. — Ты меня трогаешь. Женя отвечает тихо, почти с насмешкой, но голос хриплый, сбившийся: — Чтобы доказать себе, что все под контролем. — Лжешь хуже, чем обычно. Поцелуй сначала лёгкий, почти раздраженный. Как пощечина, если бы она случалась губами. Потом уже иначе. Другой ритм: упругий, жадный, без лишнего разрешения. Все это они сдерживали месяцами. Не признания. Не откровения. Только это. Только руки. Только — наконец. Они целуются так, как не делают этого в отношениях. Так не бывает, когда все спокойно. Так целуются, когда долго не могли, не смели, сдерживали каждый порыв, лишний вздох. Когда сами себе врали, а теперь поздно. Женя держит лицо Анара ладонями — боится, что тот уйдёт — или, наоборот, боится, что останется. Его пальцы напряжены, вцепились в скулы, в линию челюсти. Поцелуй — не ласка, не сцена, не «у нас всё хорошо». Это поцелуй на грани. Между укусом и мольбой. Анар отвечает сдержанно сначала. Только чтобы подразнить. Только чтобы выдержать ритм. Но его руки уже на шее Жени, в волосах, тянут его ближе, цепляются в спину сквозь ткань. Женя издаёт низкий, едва слышный звук, не стон, не слово. Просто выдох, сорвавшийся с губ в момент, когда Анар чуть прикусывает его нижнюю губу. Он отстраняется на полсекунды. Лоб ко лбу. — Ты всегда… — выдох, — …так целуешь, когда злишься? — Я не злюсь, — сипло говорит Женя. — Я срываюсь. Их рты снова находят друг друга слишком быстро, смазывая. Целуются с шумом, с дыханием, с безумием, которое уже не скрыть. Ни с иронией, ни с фразой, ни с отстраненным взглядом. Анар смещается, разворачивается, рукой тянет Женю ближе за ворот. Жест не нежный, а нужный. Ближе, сюда, здесь. Женя перебирается через центральную консоль, запинаясь, резко, словно боится, что время закончится. Садится к нему на колени. Бедра по обе стороны от Анара, захватывают. Теперь они лицом к лицу, телом к телу. Машина кажется слишком тесной. Идеально тесной. Анар поднимает взгляд. Его голос глухой, сдавленный: — Ты знаешь, сколько раз я этого хотел? Женя смотрит ему в глаза. Долго. Медленно отвечает: — Думал, ты хочешь только играть. — Я хотел играть в тебя. — Анар тянет губами к уху. — До потери самообладания. И Женя, кажется, теряется. Он снова тянется за поцелуем не ради контроля, а ради того, чтобы утонуть. Чтобы заткнуть и себя, и Анара, и тишину между ними. Теперь их рты двигаются в одном порывистом ритме, срываясь, вжимаясь глубже. Слюна смешивается, дыхание путается, их руки уже не различают, чья рубашка, чья кожа. Женя впервые стонет вслух низко, хрипло, в Анарову шею, туда, где пульс. Анар зажимает пальцами его поясницу, будто якорь. И шепчет: — Если сейчас остановишься, я… — Не остановлюсь, — перебивает Женя. — Сам не смогу. Женя шепчет это — не остановлюсь — в губы Анара, не отрываясь. Ему кажется: секунда, и он растворится. И Анар это слышит. Не словами, а кожей, жестом, тем, как Женя обхватывает его лицо, как вжимается, пытаясь остаться в живых только за счёт этого контакта. Рубашки мешают. Ткани тянутся, путаются, срываются. Они не раздеваются аккуратно. Они борются с одеждой, как с последним барьером. У Жени пальцы дрожат, но он расстегивает пуговицы нетерпеливо, чуть грубее, чем нужно. Анар тоже суетится, дергает пуговицы, и в этот момент Женя резко наклоняется, губами к его груди. Не нежно. Не потому что надо. А потому что уже не может сдерживать это странное, голодное чувство. Горячая кожа, влажная от дождя и дыхания. Губы к соску, язык по ключице. Ни о чём не просят, просто берут. Анар запрокидывает голову и чуть стонет, глухо, сквозь стиснутые зубы. Его руки на Жене крепко, с внутренней яростью, которая теперь выходит наружу только так. — Ты издеваешься, — выдыхает он, — ты, блять, правда… — Молчи, — шепчет Женя. — Не сейчас. Он подаётся вниз, целует Анару живот, проводит ногтями вдоль линии брюк. Всё быстро. Всё на нервах. Пальцы расстегивают ремень. Звук молнии короткий, резкий. И тишина на секунду, как последняя граница. Женя не спрашивает. Просто смотрит снизу вверх, губы приоткрыты, дыхание сбито. И в этом взгляде всё: дай, позволь, сейчас. Анар чуть приподнимается, глаза полузакрыты. Его рука ложится Жене в волосы, тянет чуть назад, не чтобы оттолкнуть, чтобы удержать. Этот блядский взгляд. — Ты правда это сделаешь? Женя отвечает, не моргая: — Хочу услышать, как ты звучишь, когда не контролируешь себя. И тишина. Длинная. Тёплая. Женя наклоняется и исчезает из кадра зрения. Но не из ощущения. Его губы влажные, решительные. Язык уверенный. Он делает это так, будто учился по чувствам. Медленно в начале. Потом быстрее. Потом снова медленно, только чтобы проверить, насколько Анар уже не может держаться. Анар запрокидывает голову в который раз, задыхаясь. Линии шеи натянуты, пальцы судорожно сжимаются. Его голос — не слова. Только обрывки. Только: — Чёрт…Женя… — Да, вот так… Женя не просто сосредоточен, он слился. В этом нет игры. Есть голод. Есть почти мольба, но внутренняя. И когда Анар кончает, сжав пальцы в его волосах, всхлипнув на выдохе, это звучит не как победа, а как признание. Женя поднимает голову медленно. Губы влажные, взгляд чуть затуманен. Он вытирает рот тыльной стороной руки. И смотрит. Анар, растрёпанный, полуодетый, всё ещё запыхавшийся, встречает взгляд. И вместо привычной насмешки говорит тихо: — Ну ты… — Да, — перебивает Женя. — Я знаю. Тишина. И теперь между ними новая грань. Ближе. Грязнее. Честнее. Женя молчит. Он всё ещё смотрит на Анара, будто не может поверить, что правда это сделал. Взгляд остался тот же отстраненный, почти холодный. Дыхание выдало. И пальцы дрожат чуть больше, чем до этого. Анар тяжело выдыхает. Грудь ходит ходуном. Он смотрит вверх, на потолок машины, будто пытается вернуть себе контроль. Но не может. Потому что внизу живота все еще гудит, и потому что Женя — вот он, на расстоянии одного движения. — Ты это специально? — голос у него низкий, чуть охрипший. Женя проводит языком по внутренней стороне щеки, будто пробует вкус тишины. — Если бы специально, я бы остановился раньше. И теперь Анар смотрит не вверх, а в глаза. Прямо. — Но ты сам попросил. Хотел настоящего. Получил. Анар резко тянется, перехватывает его за затылок и тянет к себе. Губы встречаются в грубом, слипшемся поцелуе. В нём нет техники, нет красоты. Только желание, только потребность. И что-то, что раньше было только в подколах. Что-то, что теперь горит. Женя почти сразу оказывается над ним. Колени на сиденье, снова по обе стороны, седлая, нависая. Его рубашка распахнута, под ней жёсткие линии, голая кожа. Он двигается вперёд, и Анар чувствует, насколько он возбужден. Сквозь ткань, через ремень. Всё ещё в брюках, но это уже не скроешь. Анар проводит ладонью по животу Жени, медленно, до пояса. Пальцы касаются пряжки и останавливаются. — Разрешение надо? — хрипло спрашивает он, не отводя взгляда. Женя улыбается уголком губ, устало и яростно одновременно. — Нет. Мне просто интересно, насколько ты всё усложнишь. Анар расстегивает ремень. Молча. Медленно. Брюки сползают чуть вниз, и Женя чуть поддаётся, чтобы помочь. Их дыхания сбиваются в одно. Анар касается: сначала поверх ткани, потом под ней. Тёплая ладонь. Не спешит. Плавное движение, как будто играет. Женя прикусывает губу, напрягается всем телом. — Ты делаешь вид, что всё под контролем. Но ты дрожишь, — почти шепчет Анар. — Это потому что ты медлишь. Он целует его снова. Уже не как вначале. Сейчас, чтобы заглушить голос, заглушить себя. Движется в руку, нарастает, напряжение на грани судороги. Анар продолжает чуть быстрее, чуть грубее. Женя упирается лбом в его шею, сдавленно дышит, держится за плечи, будто сейчас вылетит из собственного тела. Он срывается коротко, почти без предупреждения. Стихия, в которой нет места словам. Вгрызся в него, в плечо, в кожу, в этот момент. И замер, весь напряженный, с вырвавшимся где-то внутри стоном, которому он не дал выйти. Дрожь проходит по нему, как рябь по воде, как отголосок чего-то слишком личного. Он остаётся на миг в этой тишине, тяжело дыша. Лоб всё ещё уткнут в ключицу Анара. Руки сжаты. Машина молчит. Только дождь, и то, как Анар медленно, почти неуверенно, гладит его по спине. И в этом касании нет ни победы, ни триумфа. Только то, чего они оба не называли. Но теперь уже поздно делать вид, что ничего не случилось. Женя первый отстраняется. Медленно, будто тело ещё не готово отпустить. Садится ровнее, приводит дыхание в порядок, но не сразу. Несколько секунд он просто смотрит вперёд, пальцы медленно возвращают пуговицы, ремнь на прежнее место. Анар чуть повернул голову. Не говорит. Смотрит. Женя включает зажигание. Движок глухо отзывается, дворники лениво сметают дождь с лобового. — Поехали, — тихо. Без интонации. Как будто ничего не было. Анар улыбается, медленно, в пол-тона. Тоже будто ничего. Но взгляд, словно, — все. Машина трогается с места. Они едут в тишине. Город размыт. Дождь льёт так, что фары встречных машин выглядят как выстрелы в стекло. Ни музыки, ни слов. Только скользящие по коже воспоминания. И тепло, которое никуда не уходит. На светофоре Анар поворачивается, облокачивается локтем на дверь. — Ну… — вытягивает слово почти лениво. — Учитывая, как ты «держишься в рамках», удивительно, что салон остался цел. Женя не смотрит. — Хочешь, чтобы я извинился? — Нет. — Анар ухмыляется. — Хочу, чтобы ты признал: это не импульс. Ты хотел. И давно. Женя не сразу отвечает. Зелёный, машина плавно катится вперёд. — А ты всегда такой? После. Как будто просто пошел по сценарию дальше. — Только если партнер пытается делать вид, что у нас репетиция, — спокойно. — Хотя по реакции…у тебя, по-моему, была премьера. Женя выдыхает с усмешкой. Это почти смех. Почти. — Ты просто невыносим. — Но ведь именно это тебя и держит рядом. Пауза. Машина поворачивает во двор, фары медленно скользят по мокрому асфальту, где неоновые вывески отражаются, как в воде. Женя паркуется. Ставит на ручник. Смотрит прямо перед собой, как будто дорога продолжается и дальше, в темноту. — В следующий раз, — говорит он тихо, — заткнись. Просто…не говори ничего. Анар медленно поворачивает голову, наклоняется чуть ближе, тянется к нему так же, как раньше. — В следующий раз, — шепчет он, — тебе придётся быть честнее. Потому что теперь я знаю. Он выходит, не оглядываясь. Дверь захлопывается тихо, почти буднично. Тишина такая, в которой можно услышать собственный пульс. Или его отсутствие. Женя не двигается. Потом медленно тянется за сигаретой. Открывает окно, воздух мокрый, как ладонь, которой больше не коснутся. Огонек вспыхивает, отражается в стекле. Он делает затяжку, не отводя взгляда от пустого сиденья. Сигарета горит ровно. Фары включаются. Машина трогается.