Приют Неприкаянных Душ

      Первое, что Томми понял, когда проснулся, — Проповедник ошибался. Томми, оказывается, уже засыпал, будучи призраком. Ощущение было один в один как то, когда он решил посетить симфонический оркестр, а потом осознал себя на другом конце города. Видимо, там играли так заунывно, что умудрились усыпить даже призрака. Однако, в отличие от того случая, Томми помнил, что спал, и даже осознавал то, что с ним происходило во сне. Он снова играл с Джеком в приставку, только на этот раз он был видим, а Джек считал его другом. А потом его мама позвала их за стол, и на этот раз тарелок было две. В целом, не сказать чтобы Томми чувствовал себя бодрым или отдохнувшим, но, по крайней мере, той натянутой струны тревоги, которая, как выяснилось, беспокоила его с самого начала его призрачного существования, он пока не чувствовал. Второе, что он понял, когда проснулся: что провалился сквозь кровать и ночевал на полу. Обидно, досадно, но уж лучше просыпаться под кроватью, чем в незнакомой части города.       В спальне было пусто. Ни директора Конвэя, ни Николаса с Майком. Сквозь плохо подогнанные друг к другу доски на окнах пробивались ослепительно-яркие лучи солнца, в которых лениво перелетали туда-сюда пылинки. Колыбельная больше не играла, а вокруг его кровати не было свечей. Томми потупил еще немного, а потом решительно выскользнул в коридор: нужно было найти Проповедника, чтобы выяснить, каким способом ему нужно «добирать очки».       На подоконнике между первым и вторым этажом Томми неожиданно наткнулся на еще одного призрака. Этот выглядел почти взрослым: на вид ему было лет семнадцать-девятнадцать, под носом у него даже пробивались редкие усы. Его нельзя было назвать особо симпатичным, максимум — терпимым. Томми вообще считал, что если девочки в подростковом возрасте становятся красивее, то вот мальчишки, наоборот, уродливее. На щеках и лбу у призрака была россыпь крупных прыщей, а нос казался огромным из-за худых впалых щек, маленького подбородка и широкого лба. У него, разве что, был милый рот: несмотря на печальный вид, уголки губ у парня загибались немного вверх, наводя на мысль о мордочке кота, а еще у него были длинные, выразительные ресницы, скорее девчачьи, чем юношеские. Парень был одет в теплую клетчатую рубашку, старомодные прямые джинсы и массивные кроссовки, из чего Томми заключил, что он тоже умер в холодное время года.       — Привет? — неуверенно поздоровался Томми.       — Привет, — парень оторвался от вида за окном и развернулся к нему. Томми мысленно восхитился: он так небрежно сидел на подоконнике, опираясь на стекло, почти как живой. — Новенький?       — Ну… Да. Меня зовут Томми.       — О! — парень вдруг улыбнулся и совершенно по-взрослому протянул ему руку. — Тезка! Меня тоже зовут Том. Правда, мне больше нравится, чтобы меня называли Томас.       Томми неуверенно ответил на улыбку. Ему такое обращение казалось слишком тяжеловесным и старомодным. Он машинально потянулся к Томасу, чтобы пожать ему руку, но их пальцы скользнули сквозь друг друга. Новый знакомый понятливо усмехнулся, аккуратно повернул ладонь, а потом накрыл его руку своей и сжал его пальцы. Прикосновение ощущалось, как холодный сквозняк по коже.       — Как у тебя это получается?       — Практика, — пожал плечами Томас, — ты быстро научишься, сначала нужно концентрироваться, но потом получается само собой.       Томми с легким сожалением вздохнул и, очень смутно представляя себе, насколько тактично задавать подобные вопросы, но все равно не удержался и спросил:       — А ты давно тут?       — Очень, — горько усмехнулся Томас, — даже слишком. Мой номер триста восемнадцать.       — Ого! — поразился Томми. Между ними было аж шестьдесят призраков.       — Если не ошибаюсь, я умер около десяти лет назад, а может, даже больше, — мрачно продолжил Томас, — здесь тогда еще был другой экзорцист. Директору Конвэю уже не раз намекали, что меня давно пора упокоить, но он верит, что я еще кому-нибудь нужен.       — А что? — забеспокоился Томми. — У призраков есть свой, эм… срок годности?       — Можно и так сказать… Наш враг — тоска и скука. А еще то, что мы не можем полноценно получать положительные эмоции, которые удерживают нас от одержимости. Мне уже не снятся хорошие сны. Директор Конвэй заставляет меня учить языки и смотреть образовательные программы: новая информация, маленькие достижения позволяют мне держаться на плаву и не забыться в тоске. А еще я помогаю новичкам вроде тебя. Новые знакомства это тоже приятные эмоции.       Томми негромко выругался. Это уже было плохо, очень плохо. Застрять призраком на десятилетия ему совсем не улыбалось. Стать полтергейстом и быть изгнанным насильно — тоже.       — Не переживай, в среднем неприкаянные души живут здесь полгода-год, максимум два. Я один такой неудачник: и умер одновременно и поздно, и рано, и упокоиться не могу, — грустно улыбнулся ему Томас. — Пойдем, расскажу тебе, как здесь все устроено.       Экскурсию Томас решил начать со второго этажа. Церковь Святой Анны построили еще в начале прошлого века. Какой-то «мутный тип» — Томас не помнил его фамилии, хотя сказал, что где-то на фасаде должна быть памятная табличка — неожиданно преисполнился и решил вложить кругленькую сумму на богоугодное дело. Под крылом церкви находились еще детский приют и работный дом для женщин — он же общественная прачечная. Строители заморочились: несколько, казалось бы, отдельных зданий оказались связаны единой системой коридоров и лабиринтами лестниц. Однако, как это всегда бывает: «мутный тип» благополучно скончался, финансирование прекратилось и церковникам пришлось затянуть пояса. Чуть попроще стало во времена Сухого Закона: тогдашний пастор оказался человеком мудрым и предприимчивым, он решил договориться с местным криминалитетом, чтобы и обезопасить себя, и иметь какой-никакой доход. Усталые грузчики с опухшими лицами таскали мешки и ящики в приютскую кухню, а с противоположной стороны улицы солидные мужчины под неодобрительными взглядами монашек посещали джентельменский клуб, где курили дорогие сигары и играли в бильярд. Где-то посередине, под бывшей прачечной, они — джентльмены и ящики — пересекались, к всеобщему удовольствию.       — В общем, весь этот комплекс, — рассказывал Томас, — от угла и до того конца улицы, — фактически единое здание в собственности церкви. Правда, об этом разве что в городском архиве помнят. Часть переходов, конечно, заложили, но подвал здесь общий. Там, где был клуб, потом сделали зал игровых автоматов, а теперь вот бар. Над прачечной сейчас магазин подержанных товаров и маленькая типография. А с этой стороны всегда был приют, но его теперь тоже урезали. Второй этаж, как видишь, аварийный, а первый — тут раньше были хозяйственные помещения — сдают под офисы.       Как таковых спален на этаже было четыре: две для мальчиков и две для девочек. Томас жил отдельно — в квадратной комнатке над кабинетом директора. Николас и Майк, к которым подселили и Томми, жили в спальне для старших. За следующей дверью жили младшие мальчики от пяти до десяти лет. Их было трое: Джером, Итан и Дэн. Третья комната сейчас пустовала, а в четвертой — для старших девочек — жила одна-единственная Тереза, которая, по словам Томаса, поставила себе за цель утянуть Конвэя в могилу вслед за собой.       — И где они все? — логично поинтересовался Томми.       — Кто как, — ответил Том, — у кого есть билет — те снаружи, у кого нет — либо в библиотеке, либо в игровой.       — Билет? — удивился Томми.       — О, а это самое интересное, — ухмыльнулся Томас, — ты ведь уже познакомился с мадам Викторией?       Закономерность, что дети-призраки куда реже становятся полтергейстами и первое время ведут себя безобидно, экзорцисты заприметили давно, но что с этим делать — понятия не имели. Большинство предпочитали изгонять их, как всю остальную нечисть: мертвым нечего делать в мире живых, особенно если они через некоторое время все равно обозлятся и начнут вредить. А потом вмешалось Провидение.       — Это так Проповедник говорит, когда происходит нечто, чему он не может дать логичного объяснения, — насмешливо пояснил Томас. — То, что нам приходится принимать на веру. Суть в том, что призрак может как-нибудь помочь тому, кто в нем нуждается. Ему это засчитывается в пул добрых дел, а когда их набирается достаточно, душа дальше продолжает свой путь самостоятельно.       — Переходит на новый уровень, — повторил вчерашние слова Проповедника Томми.       — Ага, — согласился его собеседник, — иногда таких поступков надо совершить несколько, иногда и одного достаточно. Главное, что где-то поблизости должен находиться некто, кому ты нужен. И, что самое важное, он должен тебя увидеть. Чаще всего наши подопечные дети — им легче всего увидеть призрака и поверить в него.       Как директор Конвей и предупреждал, покинуть Приют было возможно исключительно через Привратника. А Привратник выпускал призраков только в том случае, если у них был билет. Билеты каждое утро выдавала мадам Виктория. Как и с личными делами в ее картотеке, никто не знал, откуда она их берет — на билете серебристыми буквами указывались имя и адрес того человека, которому был нужен невидимый друг. После заката билет исчезал, так что все неприкаянные души были обязаны вернуться до того, как сядет солнце.       — А если не вернуться? — с беспокойством уточнил Томми.       — Можешь и не возвращаться, но билет — это еще и гарант твоей безопасности, — пояснил Томас, — ведь ты тревожишь живых, а этого делать нельзя. Если наткнешься на экзорциста, когда у тебя нет разрешения на вмешательство, существует большой риск, что тебя просто изгонят. В нашем городе только один Приют для таких, как мы, остальные изгоняющие не такие либеральные, как Конвэй.       Однако мало было просто получить билет. Для того, чтобы покинуть приют, неприкаянной душе еще надо было научиться более-менее контролировать пространство вокруг себя: взаимодействовать с мебелью и вещами. Мало было обозначить свое присутствие рядом с живым и помочь ему увидеть себя. Стоило только случайно испугать его или навредить, и миссия считалась проваленной.       — За все время, которое я провел здесь, я был нужен кому-то только дважды, — признался Том, — один раз это было совсем легко — надо было найти девушку в лесу. Она… В общем, с ней случилось кое-что нехорошее, она сбежала от одного плохого человека и заблудилась. Мне надо было вывести ее из леса так, чтобы она не попалась этому психу с дружками. Эмили была так напугана, что готова была поверить во что угодно, только бы спастись.       — У тебя получилось?       — Да. Мы прятались с ней почти трое суток. Я не мог ее оставить и вернуться в Приют, мой билет стал недействителен. Я очень рисковал, встреться мне кто-то не такой лояльный, как Конвэй. Но нам повезло. А вот второй раз я так и не смог сделать так, чтобы мой подопечный меня увидел. Почти две недели вокруг него вился, пока однажды мадам Виктория не сказала мне, что в моей помощи больше не нуждаются.       Они спустились на первый этаж. Входные двери были открыты, солнечный свет заливал стол вахтера и часть коридора. Другая его часть оставалась таинственной и мрачной. Создавалось впечатление, что все тени из светлой части перебежали в темную, и теперь им стало мало места по углам, поэтому они шушукаются и недовольно пихаются. Томми в первый момент показалось, что кто-то сперва разрезал, а потом снова неровно склеил коридор пополам. Та часть, что освещалась солнечным светом, выглядела вполне прилично: вместо церковных скамеек стояли безликие стулья, как в залах ожидания, на покрашенных салатовой краской стенах красовались какие-то рекламные плакаты и образцы заполнения документов. Одна из офисных дверей по коридору была приоткрыта и оттуда было слышно деловитое стрекотание принтера и щелканье клавиатуры. Стол Альберта выглядел вполне современно, а вместо вчерашнего флоритуса стоял раскидистый фикус. Сам Привратник, повернувшись к окну спиной, сосредоточенно читал газету. Затемненная часть коридора будто бы оставалась в прошлом столетии: пожелтевшие старинные обои, резные плинтуса, выцветший паркет вместо нейтрально-серого офисного линолеума. Томми ошарашенно повернулся к новому знакомому, но тот только понимающе усмехнулся и небрежно пожал плечами. Ничего особенного, все в порядке вещей.       На крыльце, опираясь на резные перильца, курили два местных работника: в белых рубашках, отглаженных брюках и слегка ослабленных галстуках. Один из них что-то кому-то втолковывал по телефону, второй лениво выдыхал дым, дожидаясь, пока друг закончит. Возле них вился призрак наркоманского вида девицы: фиолетовые дреды, густо подведенные черным глаза, пирсинг в носу, губе и брови. Девица была нездорово худой, с торчащими острыми локтями и сбитыми коленками. Сквозь драную майку просвечивали синяки и кровоподтеки. Про таких людей однозначно говорят — дурная компания.       — Тереза, — ответил на невысказанный вопрос Том. — Точно не скажу, но есть у меня подозрение, что причиной ее смерти стал передоз или что-то в этом роде. И нет, она не полтергейст, даже если тебе на первый взгляд покажется иначе. Просто ненормальная и больная на голову. В смысле, это характер у нее такой.       — Один из этих — ее подопечный? — удивился Томми. Сложно было себе представить, что кто-то из клерков может нуждаться в помощи маленькой бунтарки. Разве что, если они втайне желают ширнуться, но не знают где.       — Нет конечно, — засмеялся Томас, — то, что кто-то в тебе нуждается, вовсе не делает тебя обязанным ему помогать. Это уже выбор каждой души — закончить свой путь самому или быть изгнанным насильно. Как есть те, кто месяцами пытается установить связь со своим подопечным, так существуют и те, кто берет билет, чтобы не скучать в Приюте, а потом весь день шатается по городу. Тереза из таких… Добрый день, мадам Виктория.       Томми вздрогнул. Лицо мадам Виктории выплыло из темноты, как полная луна выплывает из-за плотных ночных облаков. Хранительница выглядела точно так же, как и вчера: темное платье, поджатые губы, строгий пучок седых волос и пронзительно-неприятный взгляд из-под очков, которым она одарила обоих.       — Здравствуйте, молодые люди, — чопорно поздоровалась она. — Томас, мне снова нечем вас порадовать.       Томас криво дернул уголком рта и деланно небрежно пожал плечами, больше демонстрируя равнодушие, чем и вправду его испытывая. В его глазах не мелькнуло даже досады или разочарования, наоборот. Там были усталость и давно уже укоренившееся смирение. Мадам Виктория тем временем развернулась к своим ящикам, выдвинула один, порылась в нем и снова закрыла.       — Для вас, юноша, тоже ничего нет. Кстати, господин директор настоятельно рекомендовал вам потренироваться взаимодействовать с предметами. Томас как раз может составить вам компанию.       — Спасибо, мадам, — сдавленно выдавил из себя Томми. Он тоже не испытал разочарования, вместо этого он почувствовал страх. Это соло-игра, мне никто не нужен. Сначала одиночество — потом безумие. Не давая себе накручивать себя, Томми оглянулся на солнечную половину коридора, где Тереза расслабленно играла пальцами со струйками сигаретного дыма. Почувствовав его взгляд, она лениво повернула к нему голову, изогнула накрашенные черной помадой губы в ехидной усмешке и показала средний палец. Стало еще хуже. Он не понимал, как можно сознательно игнорировать единственный способ избавления от одиночества. Ему даже казалось, что лучше уж самому попросить Проповедника об изгнании, чем жить вот так, как Томас. Что может быть мучительнее, чем бессмысленно существовать год за годом, цепляясь за эфемерные надежды?       — Не грузись, тезка, — легонько потрепал его по макушке Томас, — такое бывает. Идем, покажу тебе игровую.