Время лечит. По крайней мере должно..

Наверху школы, выше, чем лестницы, выше, чем окна, где живут классы, была комната часов. Она казалась забытой — как будто весь мир договорился её не замечать. Здесь стояли гигантские механизмы, торчали ржавые шестерёнки, повсюду валялись инструменты, гайки, болты, части прошлого. Воздух был пропитан железом и пылью, и всё внутри стучало, скрежетало, жило своим гулким, неотвратимым ходом. Тик-так. Тик-так. Посреди этой машины времени, на коленях, сидел Амане. В руке у него — ключ на двенадцать. Он знал, какой винт расшатался, какой рычаг дернулся. Он знал, где течёт смазка, где железо сыпется пеплом. Он не говорил, зачем он это делает — просто сидел и чинил. Каждый день. После уроков. Иногда во время. Без цели, но с необходимостью. А за спиной, на узком подоконнике, в щели между реальностью и небом, сидел Цукаса. Его ноги свисали вниз, ладони лежали на раме, а сам он смотрел сквозь мутное стекло — туда, где начинался фестиваль. Там кричали, пели, бегали, развешивали фонарики. Цукаса должен был быть там — украшать сцену, репетировать, петь с другими. Он должен был... Но он был здесь. Сидел молча, ни о чём не спрашивал, не мешал. Только изредка улыбался — тонко, будто в знак того, что всё в порядке. Как будто он знал то, что Амане забыл. Амане бросал на него взгляды — тревожные, недовольные. Как будто пытался выгнать. Но не выгонял. Он скрипнул резьбой, туго закручивая очередную гайку. Цукаса вдруг начал напевать — ту самую песню, которую должен был исполнять на сцене. Тихо, лениво, будто для себя. Голос его не был весёлым — он был пустым. Будто эхо. Амане вздохнул, остановился и не поворачивая головы, сказал: — Почему ты здесь? Зачем? Шёл бы на фестиваль. Нечего тут со мной торчать. Он ожидал молчания. Или шутки. Но услышал: — Это неважно. Я тут с тобой. Вот это важно. Да? Просто. Без претензий. Без подвоха. Амане замолчал. Потом, не глядя, продолжил: — Цукаса… Ты правда мой брат? Стук. Щелчок. Ключ повернулся в резьбе. — Правда, что у тебя есть друзья? Цукаса не ответил сразу. Только качнулся немного на подоконнике, посмотрел вниз. Толпа. Свет. Голоса. Жизнь. — Ты не поймёшь, — сказал он, почти с нежностью. — И не надо. Тик. Так. Часы били в уши. Железо дрожало от времени. Пыль в воздухе словно останавливалась, зависая между ними. И в этой комнате, забытом месте, они просто были. Вместе. Один — тот, кто не хочет идти туда, вниз. Другой — тот, кто давно уже оттуда ушёл. И механизм, который они оба продолжали слушать. Словно он знал больше, чем любой из них. Словно в нём скрывался ответ. — Цукаса. Иди вниз. Тебя ждут. — сказал Амане, не оборачиваясь, голосом холодным, как металл под его пальцами. Недовольство просачивалось сквозь усталость. Словно Цукаса был не просто лишним — он был неправильным в этом месте, в этом времени, в этой комнате. Ключ с резким щелчком повернулся в гайке. Один оборот, второй. Скрежет. Звук, будто сердце кашлянуло ржавчиной. Цукаса не ответил сразу. Он медленно моргнул, перевёл взгляд с окна на брата. Его глаза задержались на грязной спине Амане, на запачканных пальцах, на том, как он хмурит брови даже тогда, когда никто не смотрит. — Ждут? — переспросил он тихо, почти лениво. — Может, и ждут… Но не я их. Он слез с подоконника — неуклюже, как кошка, лениво тянущая лапы. В комнате заскрипели доски. — Ты злишься, Амане? — голос был всё таким же спокойным, даже мягким. — Или хочешь, чтобы я исчез? Амане замер. Винт выскользнул из пальцев и упал, отскочив звонко, будто маленький колокол. Он не поднял его. Не посмотрел на брата. — Я хочу, чтобы ты не был тут, — отрезал он, но голос сорвался. Слишком резко. Слишком... ранимо. Цукаса остановился рядом. Совсем рядом. Их разделяли секунды и пары вздохов. — А я хочу, чтобы ты не был один, — так же тихо сказал он. Снова тишина. Только шестерёнки, как всегда, беспристрастно отмеряли вечность. Тик-так. Тик-так. Амане склонился снова к часам. Он не ответил. Только продолжил крутить, снова и снова. Руки дрожали. Цукаса не ушёл. И фестиваль начался без него. Амане бросил на него ещё один взгляд — холодный, колкий, как край гаечного ключа, вонзающийся в ладонь. Цукаса, как назло, в ответ улыбнулся — всё так же по-идиотски, по-наплевательски, по-своему. Как будто всё происходящее было спектаклем, а он — единственный зритель, которому неважен финал. Амане отвернулся, тяжело вздохнул и снова принялся за дело. Ключ скрипел в ржавчине, под пальцами ломалась старая резьба. Механизм жаловался, сопротивлялся, но он не останавливался. Он знал каждый винт в этом чреве. Каждый звук, каждую вмятину. Цукаса пел. Его голос был лёгким, почти прозрачным, как будто он и не пел, а просто вспоминал, повторяя знакомые слова — строчку за строчкой. Он знал её лучше всех. Выучил давно, задолго до репетиций. Мог бы выйти на сцену — и заткнуть всех своим светом, этим странным, искривлённым, но притягательным. Но он не пошёл. Сидел тут. В пыли, в грохоте, на грани между временем и запустением. Странный. Амане стиснул зубы. Пальцы впились в железо так сильно, что костяшки побелели. — Ты ненормальный, — буркнул он почти себе под нос. — Что ты вообще здесь забыл, Цукаса? Цукаса не сразу ответил. Он закончил строчку песни. И только потом — спокойно, негромко, будто это и не ответ вовсе: — Просто… не хочется, чтобы ты тут гнил один. Амане резко затянул очередную гайку, будто желая забить этим звуком всё, что только что прозвучало. Он ничего не сказал. Но замер на миг. Совсем коротко. Почти незаметно. Тик-так. Шестерёнки продолжали вращаться. А Цукаса снова запел. Амане перебил. — Как ты вообще нашёл меня? — голос Амане был глухим, уставшим. Он не оборачивался, продолжал вертеть гайку, будто его это действительно сейчас волновало больше, чем всё остальное. — Ты же занятой у нас. С друзьями. С вниманием. В этих словах не было зависти. Только усталость. И что-то похожее на… недоверие. Словно сам факт, что Цукаса здесь, рядом, не вписывался в его картину мира. Цукаса не ответил сразу. Он сидел, болтая ногами, прислушиваясь к скрежету механизма. В глазах отражалось старое стекло окна, за которым мелькали гирлянды, яркие ткани, бегущие фигуры. Там — жизнь. Здесь — время. — Я просто знал, — наконец сказал он, тихо, с лёгкой усмешкой. — Ты всегда тут, когда никто не смотрит. Ты же… не умеешь быть снаружи, да? Амане сжал губы в тонкую линию. Ключ щёлкнул в руках, и он, наконец, обернулся. Резко. — Не твоё дело. Цукаса кивнул. Не спорил. — А я и не лезу. Просто… — он на мгновение закрыл глаза, прислонившись к холодному косяку окна. — Иногда я думаю, что ты — как этот механизм. Беззвучно ломаешься, когда никто не слышит. А потом снова собираешь себя, чтобы тиканье не остановилось. Амане молчал. Глаза его были пустыми. Усталость впиталась в кожу, в волосы, в складки рубашки. — Если я не приду… ты ведь всё равно будешь здесь, да? Один, — добавил Цукаса, почти шепотом. — Вот я и пришёл. Не для них. Для тебя. Амане отвёл взгляд. Тик. Так. Стрелка дрогнула. Он снова опустился на колени к часам. _______________________________________________________________ На следующий день небо было тусклым, затянутым серыми облаками, как будто кто-то сверху подправил краски, вытер яркость. Комната наверху, среди ржавых шестерёнок и скрежета, всё так же жила своей жизнью — отдельной от школы, от учителей, от учеников, от смеха, пробегающего этажами ниже. Здесь было время, заклинённое, застрявшее, как дыхание в груди. Амане сидел у сердца этого времени. Новые ключи — блестящие, чуть слишком большие для его ладони — звенели при каждом движении. Он не чинил — просто держал. Поддерживал. Следил, чтобы не распалось. Его пальцы дрожали, но он не замечал. И тут дверь скрипнула. Он даже не обернулся. Он уже знал. — Цукаса. Уходи. Сейчас уроки идут. Хватит прогуливать. Слова были холодными. Сухими. Точными, как цифры на циферблате. Цукаса остановился у входа. Несколько секунд смотрел на брата. Потом шагнул внутрь, как будто не услышал ни слова. — Ты ведь тоже прогуливаешь, — сказал он спокойно. — Почему тебе можно, а мне — нет? Амане фыркнул, не отрывая взгляда от огромной шестерни. — Мне можно, потому что я тут нужен. Без меня всё встанет. — А без меня ты тоже встанешь, — тихо сказал Цукаса. Без насмешки. Без давления. Он подошёл ближе, сел, подтянув колени. Помолчал. Прислушался к звукам времени. Тик-так. — Ты всё ещё не понимаешь, да? — почти шёпотом добавил он. — Я не просто прогуливаю. Я прихожу туда, где **ты**. Амане медленно выдохнул. Долго, глухо. Он не обернулся. — Не делай из этого что-то важное, — устало прошептал он. — Я просто не хочу, чтобы всё сломалось. — И я тоже, — тихо ответил Цукаса. — Просто моё «всё» — это ты. Амане сжал ключ сильнее. Металл холодил ладонь. Шестерёнки вращались. Он так и не сказал, чтобы Цукаса остался. Но больше и не гнал. А Цукаса сидел рядом, молча, просто был. — Учителя будут искать нас. Тебя тем более. Так что иди. Или я выгоню тебя сам, — сказал Амане, вставая с колен. Голос был ровный, но в нём дрожала нитка раздражения. Или тревоги. Или и того, и другого. Он выпрямился, стряхнул с ладоней металлическую пыль, и глянул на Цукасу сверху вниз. Не как старший брат. Не как друг. А как кто-то, кто больше не может позволить себе быть мягким. Цукаса смотрел на него снизу вверх, чуть склонив голову. Он не испугался. Не дернулся. Улыбка с губ исчезла — не потому что он обиделся, а потому что что-то в голосе Амане было… настоящее. Не маска. Не привычка. Боль. — Правда выгонишь? — тихо спросил он. Спокойно, но с чем-то колючим в голосе. Не насмешка — скорее, укол. Амане сжал челюсти. — Если придётся, да. — Значит, ты не хочешь, чтобы я здесь был? — Я не хочу, чтобы ты потом жаловался, что из-за меня получил выговор, — резко отрезал он. — У тебя всё есть, Цукаса. Друзья. Учителя, которые тебя хвалят. Репетиции. Сцена. Не трать это на... на сидение тут. Со мной. В пыли. Цукаса поднялся на ноги. Медленно. Плавно. Их глаза встретились. — Я трачу это, потому что хочу быть с тобой. Не с ними. Не на сцене. Не там, где всё фальшиво, — он сделал шаг ближе. — Мне неважно, что ты ржавчиной покрыт. Я — часть этой комнаты тоже, если ты этого ещё не понял. Амане чуть отпрянул. Тень удивления промелькнула на лице. Он отвёл взгляд. — Ты не понимаешь... — Нет, — мягко перебил его Цукаса. — Ты не понимаешь, что тебя можно не бросить. Они замолчали. Тик. Так. И комната, полная старого железа и звона прошлого, будто замерла. Амане не выгонял.И Цукаса не ушёл. Амане фыркнул. Низко, глухо. Как будто смех, но совсем не весёлый. Он вытер ладони о тёмные школьные брюки — разводы ржавчины остались следами, будто ожоги. Потом резко развернулся и направился к выходу, не глядя на брата. Металл двери скрипнул, как и в первый раз. Цукаса, не спеша, пошёл следом. Он всегда шёл следом. Нога за ногой, почти в танце. — Умно, умно, Амане. — пропел он, с чуть лукавым придыханием. — Выгнать меня... вместе с собой. Амане не ответил. Он молчал. Шёл быстро, целеустремлённо, будто бежал от чего-то. Не от брата. Не от слов. От себя, может быть. Но Цукаса не отставал. Внизу, на этажах, раздавались звуки школы — возня, рёв учителей, где-то хлопнула дверь, кто-то смеялся слишком звонко. Жизнь. Посторонняя. Не их. Амане сжал зубы. Бесит... Он чувствовал, как всё внутри гудит. Как будто кто-то тянет нервы, как струны. Устал. От бесконечного шума. От необходимости быть. Надоело. Эти разговоры, этот взгляд, эта навязчивость, это… Он остановился у лестницы. Резко. Цукаса чуть не врезался в него, но не извинился. Просто заглянул в лицо. Амане медленно выдохнул. Долго. И тихо. — Ты просто не можешь уйти по-хорошему, да? — устало произнёс он. Без злости. Просто констатируя. — Может быть, но..я не хочу. — пожал плечами Цукаса. И добавил чуть тише: — Потому что если уйду — ты опять спрячешься. И опять начнёшь ломаться. Амане ничего не ответил. Он просто спустился вниз. А Цукаса — шёл за ним. Всегда в одном шаге позади. Они разошлись по классам. Без слов. Без взгляда. Амане не обернулся. Даже не подумал. Просто прошёл мимо, будто Цукасы и не было. Будто тот был частью лестницы, частью стен, частью часов, что всё ещё тиканьем отдавались в его голове. Цукаса лишь смотрел ему вслед. С той своей вечной, лёгкой улыбкой. Без претензий. Без обиды. Просто… был. А потом зашёл в свой класс. Сел на место. Как будто всё нормально. Амане же сразу попал под горячую руку. Учитель, с досадой и усталостью, начал говорить, отчитывать, причитать: — «Ты снова не был на уроке, Амане-кун. Где ты был?» — «Ты не сдаёшь задания...» — «Ты отказываешься участвовать...» Слова падали, как капли дождя — неприятные, холодные, но давно уже не способные промочить до костей. Амане сидел, не отвечая. Ему всё равно. Его мысли были… там. Вверху. Среди шестерёнок. "Как сделать, чтобы они работали лучше?.. Где слабое место?.. Почему идёт разбалансировка?.." Он почти слышал, как часы всё ещё тикают у него внутри. Как будто в груди вращается огромная, скрипучая шестерня. И вдруг — мысль. Резкая. Словно трещина на стекле «Ненавижу тебя, Цукаса.» Он вздрогнул. Не от страха — от того, как **честно** это прозвучало. Как громко. Да. Ненавижу... Ненавижу, потому что приходишь, когда я прошу остаться один. Потому что молчишь, когда мне надо кричать. Потому что улыбаешься, когда я рушусь. Потому что не даёшь мне исчезнуть. И люблю. Люблю, потому что ты — единственный, кто приходит. Потому что знаешь, что я прячусь за этими гайками. Потому что помнишь, какой я был до всего этого. Потому что не отпускаешь, даже когда я сам себя отпускаю. "Ты меня бесишь. Но без тебя — никак." Ты — как школа. Как коридоры, полные голосов, в которых мне нет места. Как звонок, от которого хочется закрыть уши. Нет. Не школа. Хуже. Как что-то ужасное. Противное. Притягательное. Как боль, от которой не можешь отказаться, потому что с ней — живой. Ненавижу тебя. Но люблю. Амане опустил взгляд на пустую тетрадь. Ручка дрогнула в пальцах. Он тихо написал на полях один единственный иероглиф. 時間 — Время. И будто сердце дёрнулось. Тик. Так. Звонок прозвенел ровно, как всегда — отчётливо и беспощадно. Амане собрал вещи, не спеша, будто тянул время. Каждый шаг отдавался пустотой. Он вышел из школы первым, не оглядываясь. У входа стоял Цукаса — с той самой лёгкой улыбкой, что всегда казалась неправильной в этой суете. Улыбка, которая могла бы согреть, если бы Амане позволил. Амане бросил мимолётный взгляд — холодный, немного раздражённый — и двинулся дальше, не желая задерживаться. Но Цукаса последовал за ним, не отставая. Он говорил о дне. — «Сегодня на уроках было так… а потом…» — «А на математике я решил задачу, которую все не могли...» — «Ты представляешь, сколько ещё осталось до выходных?» Слова сыпались — быстрые, лёгкие, как капли дождя на стекло. Амане слушал — но внутри всё гудело от другой тишины. Этот шум… — как белый шум в наушниках, который заглушает все остальные звуки. Он хотел заткнуть Цукасу, заставить замолчать, сделать тишину абсолютной. Но не мог. Без этого шума внутри — он перестанет слышать что-то гораздо важнее. Шёпот времени. Тиканье старых часов в душе. Медленный ритм, который не даёт ему исчезнуть. Цукаса говорил дальше, и в его голосе была забота, даже если Амане не хотел её слышать. И всё же… идти одному было страшно. И идти с ним — даже с этим шумом — было легче. — Хочешь, чтобы я замолчал, Амане? — тихо промурлыкал Цукаса, шагнув рядом. Его голос был мягким, почти игривым, как будто он читал мысли брата. Амане вдруг остановился. Сердце сжалось. Он хотел сказать что-то острое, оттолкнуть, отвернуться — но слова застряли где-то глубоко внутри. Цукаса усмехнулся и, не останавливаясь, прошептал: — Пошли дальше. Амане чувствовал, как внутри нарастает злость — резкая, необъяснимая, почти непонятная даже самому себе. Злоба на Цукасу — за что? За то, что он есть? За то, что он не уходит? За то, что заставляет чувствовать то, что хочется спрятать? Он молчал. Стеснялся признаться самому себе, но знал: ненавидит. И любит. Одновременно. Ненависть и любовь переплетались, как спирали в часах — неразделимые, запутанные, вечные. И он шагнул дальше, рядом с Цукасой, в этом шуме, который он боялся потерять. _______________________________________________________________ Они вошли в дом — привычный запах старого дерева и тихое эхо пустых комнат. Амане шел впереди, твердо и бесшумно, будто стены могли читать его мысли. Цукаса шел за ним, говорил что-то тихо, но Амане не слушал. Он намеренно игнорировал брата — не отвечал, не поворачивал головы, не отпускал взгляда. Цукаса не настаивал. Просто шёл рядом, как тень, как шум часов, который невозможно отключить. В комнате, наполненной тенями и тихими звуками, молчание стало громче слов. Амане думал о шестерёнках — о том, как всё в жизни надо подгонять, смазывать, закручивать, чтобы не развалилось. Но с Цукасой — всё было иначе. Нельзя было просто взять и отвернуться. Нельзя было заставить молчать время. Они сидели за столом, друг напротив друга. В комнате было тихо, лишь стрелки старых настенных часов отмеряли секунды — глухо, гулко, будто били не по стеклу, а по сердцу. На кухне пахло чаем, но никто его не пил. Цукаса лениво облокотился локтями о стол, покачивая ногой в воздухе, и смотрел на брата с почти ленивым интересом. — Как думаешь, Амане, — сказал он вдруг, будто между прочим, не меняя интонации, — что будет, если я сломаю твои часы? Мм? — Фраза прозвучала тихо, но в ней было что-то неестественное. Как капля чернил в стакане с водой — сперва не видно, но стоит только приглядеться, и уже не отвести глаз. Она расползалась в пространстве между ними, окрашивая всё в странную, вязкую тревогу. Амане вздрогнул. Он будто очнулся — вынырнул из своих мыслей, из усталости, из тяжёлой дневной тишины. Его взгляд метнулся к Цукасе: холодный, колючий, но в то же время — растерянный. Он смотрел, как брат улыбается, так же легко, как всегда — почти равнодушно, будто фраза не имела никакого значения. Но имела. Для него — имела всё. Амане сжал ладони, ощутил, как ногти впиваются в кожу. Он знал: речь не про часы. Не про железо, не про винтики и шестерёнки, которые он так усердно чинил в одиночестве. Нет, не про это. Цукаса говорил о чём-то глубже. О том, во что он вцепился, за что держался, чтобы не упасть. О том, что держало его на плаву, в этом странном, сером, искажённом мире. — Не надо, — тихо сказал он, и голос его был хрипловатый, срывающийся, как будто в нём что-то дрожало. — Не трогай их. Цукаса приподнял бровь, искоса глядя на него, будто изучал. — Почему? — спросил он с мягкой насмешкой. — Они ведь просто тикают. Ты думаешь, они тебя спасут? Амане молчал. Губы сжались в тонкую линию. Глаза стали стеклянными. Он знал, что не ответит. Потому что если скажет — всё сломается. Не только часы. Цукаса снова усмехнулся, откинулся на спинку стула, с удовольствием наблюдая за реакцией брата. — Ты странный, Амане. Даже страннее меня. Знаешь? Амане стиснул зубы. Не ответил. Он не мог. Потому что в груди стучало одно: Если он сломает часы… меня не станет. Меня не будет. Я — это то, что тикает. Что ещё осталось — кроме этого? Цукаса встал со стула, потянулся лениво — будто не произносил ничего странного минуту назад. Его движения были медленные, кошачьи, с тем же вкрадчивым спокойствием, как и всегда. Затем он подошёл ближе и, не говоря ни слова, опустился на корточки рядом с Амане. Приглушённый свет падал на его волосы, отчего они казались почти серебристыми. Он сидел у самых ног брата, заглядывая снизу вверх — взгляд был лукавый, внимательный, с какой-то тягучей нежностью, почти театральной. Цукаса провёл пальцами по ткани брюк Амане, медленно, задумчиво, будто ни к чему не стремился, кроме как почувствовать тепло сквозь шероховатую ткань. — Ты ненавидишь меня, да? — протянул он тихо, с той особенной мягкостью, которая обычно бывает в голосах перед сном, когда никто не врёт. Он смотрел на Амане снизу, как будто искал ответ не в словах, а в моргании, во вздохах, в затаённом пульсе под кожей. Амане замер. На несколько долгих секунд — настолько долгих, что слышно стало биение сердца. Он не сразу понял, почему мурашки побежали по спине. От слов? От прикосновения? От того, что всё это не игра, не глупая сцена, а что-то большее. Больше, чем он мог назвать, позволить, понять. Он хотел отстраниться. Хотел крикнуть: «Хватит. Не смей. Уходи.» Но не сделал ничего. — …Иногда, — хрипло выдохнул он, наконец. — Иногда я тебя ненавижу. Цукаса усмехнулся, как будто получил желаемое. — А остальное время? Амане отвёл взгляд. — Остальное — ещё хуже. Тишина. Часы в соседней комнате тикают. И ни один из них не двигается. Цукаса усмехнулся, и в этой усмешке не было ни светлого юмора, ни обычной его легкости — она была пугающе мягкой, почти шепчущей, как пряный яд в тёплой воде. Его ладони скользнули по коленям Амане настойчивее, с большей тяжестью, как будто в них появилась цель. — Я знал эээто… — протянул он, растягивая слова, будто смакуя, как конфету на языке. — Но воот незадача. Я тебя люблю. Ты даже не представляешь как... Амане не шелохнулся. Только глаза чуть дрогнули — словно волна внутри взгляда, не более. Слова падали в уши, как мокрые тряпки, тяжелые и липкие. — Но… — продолжил Цукаса, его голос стал ниже, почти мурлыкающим. — Мне тоже иногда... хочется тебя схватить. Как зайца за ушки. И душить. Пока тот задыхается. Он внезапно сжал в пальцах ногу Амане — крепко, жестко, так что тот дернулся, не сдержав резкого вздоха. Взгляд метнулся вниз — на брата, всё ещё сидящего у ног, всё такого же спокойного, как статуя. И всё равно — неотвратимого, как надвигающаяся ночь. — Но не бойся, — прошептал Цукаса, отпуская хватку. — Это лишь. Иногда. И снова его ладонь вернулась к мягкому, размеренному движению — будто ничего не было. Поглаживал, как будто извинялся. Как будто... любил. Или делал вид, что любит. Амане сидел, не отталкивая, не отвечая. Как будто он был чем-то другим — механизмом, частью тех часов, что он сам починяет каждый день. Внутри было темно, и в этой темноте — тикающее сердце. — О… отойди… — голос Амане дрогнул, сорвался в еле слышный шепот, словно он выдавливал из себя не слова, а боль. Он не смотрел на Цукасу. Глаза метались — по полу, по своим коленям на которых были бледные руки брата, по стене напротив, только не на него. В руках — мелкая дрожь, будто он только что вынырнул из холодной воды. Воздух в комнате сделался густым, липким, как ржавчина, которую он стирал с винтов каждый день. И будто прилип к горлу. Цукаса чуть склонил голову вбок. Улыбка не исчезла, но стала… тише. Плавнее. Почти ласковой. Он медленно убрал руку с колена брата, словно не желая обидеть, но и не спешил. — Мм… как скажешь… — выдохнул он с напевной легкостью, будто ему всё это и не важно вовсе. Словно он играл, а Амане — часть игры. Фигура. Механизм. Он поднялся с корточек медленно, с ленивым кошачьим движением, и отошёл, давая Амане место. Несколько шагов назад — и тишина. Только тиканье. Только дыхание. Только мысли, рвущиеся в клочья. Амане, наконец, вдохнул глубже. Словно выплыл. Но руки всё ещё дрожали. Он не знал, чего боится больше — Цукасу, или того, насколько ему… не хочется, чтобы тот исчез. _______________________________________________________________ Ночь опустилась на город мягко и глухо, как вата — приглушая звуки, расплывая границы вещей. Где-то за окном стрекотали насекомые, а внутри — только слабое тиканье часов на стене, словно насмешка. Амане сидел, сжавшись под одеялом, как будто оно могло защитить. Колени подтянуты к груди, подбородок на них. В глазах — тени. Он не мог заснуть. Не потому что боялся. Или потому что тревожился. Просто... тело было тяжелым, но мозг — острым, как обломок стекла, застрявший между мыслями. Скрипнула дверь. Медленно, без спешки, точно зная, что его не прогонят, а если и захотят, то не смогут. Вошёл Цукаса. В полумраке его фигура выглядела особенно нереально — как тень, выбравшая плоть. Белая рубашка чуть светилась, лицо скрыто в полутени, но улыбка угадывалась по изгибу губ. — Мм, так ты не спишь, — не спросил, а констатировал он, тихо прикрыв за собой дверь. Его голос был почти ласковым. Почти. Как шёпот внутри головы, не дающий покоя. Амане не ответил. Только глаза чуть прищурил, но даже не повернулся к нему полностью. Лишь краем взгляда отметил, как тот подходит ближе, будто ночью между ними нет ни правил, ни нормального расстояния. Цукаса сел на кровать возле Амане. Легко, будто это самое обычное дело в мире. Молча, просто присутствуя. Как будто считал: этого достаточно. Пока что. Амане сглотнул. Горло было сухим. — Чего тебе… — хрипло выдавил он, не отрывая взгляда от стены. — Спать иди. — Снова командуешь.., — Цукаса снова говорил тихо, почти весело, но голос будто скользил по коже. Он положил руку поверх одеяла, на согнутое колено брата. Не надавливая. Просто — касание. Напоминание: «я здесь. Я настоящий. Не забывай этого » Амане наконец повернулся. Взгляд — усталый, тревожный, чуть злой. И в этой злости — защита, как ржавый щит. — Не трогай меня. Цукаса чуть склонил голову, как будто размышляя. Его улыбка не исчезла, но стала глубже, почти печальной. — Знаешь… ты выглядишь так, будто сейчас треснешь. А я… не хочу, чтобы ты ломался. Ты же не часы. Я не смогу тебя починить. Амане сжал губы. Сердце застучало чуть быстрее. Не сможешь? Или не захочешь? — хотел спросить он. Но не стал. Молчал. И всё же не отстранился. Цукаса бесшумно подполз ближе, колени чуть прогибали матрас. Он устроился прямо напротив Амане, между его ног, будто границы — нечто иллюзорное. Взгляд — тёмный, настойчивый, изучающий. И в этой настойчивости не было грубости, только какая-то пугающая мягкость, от которой становилось холодно в груди. Он поднял руки, положил их на щеки Амане. Пальцы — тёплые, но Амане вздрогнул, как от льда. Он не отстранился, только сжал зубы и замер, будто стал частью какой-то сцены, которую сам не выбирал. — Знаешь, Амане… — прошептал Цукаса, почти касаясь его губ своим дыханием. — Ты холодный. Как железо. Как те часы наверху. Голос был тихим, гипнотическим, будто он говорил не вслух, а прямо в мысли. — Между вами что-то есть… — продолжал он. — Вы оба будто держитесь из последних сил. Трескаетесь внутри. И если вас не тронуть — вы всё равно сломаетесь. Только… красиво. Медленно. Амане сжал руками простыню, будто ища опору. — Это завораживает, — выдохнул Цукаса. — Смотреть, как ты сдерживаешься. Как будто каждое твоё «молчать» — это крик, который никто не слышит. Амане наконец отстранился. Резко. Словно прорвало. — Хватит, — сказал он хрипло. — Просто… заткнись. Цукаса молча отстранился. Его улыбка не исчезла, но стала тише, как отражение света на воде в пасмурный день. Он не спорил. Только смотрел. И в этом взгляде было всё: и грусть, и одержимость, и странное, изломанное чувство, которое так и не нашло нормального имени. Амане отвернулся. Повернулся к стене, натянул одеяло до подбородка. Долго молчал. — …ты ведь всё равно не уйдёшь, да? — Нет, — ответил Цукаса, уже тише. — Не уйду. Тиканье часов за стеной продолжалось. Ровное, точное. И только дыхание Амане сбивалось — будто он всё ещё падал вглубь, и конца не было видно. — Я всегда буду рядом. Во всех смыслах. — прошептал Цукаса, мягко, почти нежно, проводя пальцами по волосам Амане. Движения были странно осторожными, как будто он не хотел разбудить в нём ту хрупкую злость, которую сам же и вызывал. Амане не шелохнулся. Смотрел в стену, будто её шероховатость могла отвлечь от того, что происходило у него за спиной — и внутри. Цукаса продолжал: — Даже если ты прогонишь. Даже если не будешь смотреть. Всё равно… я здесь. Его голос был спокойным, как тишина в часовой комнате — между взмахами маятника. В этой тишине таилось что-то болезненно знакомое: забота, впаянная в навязчивость, и тепло, от которого хотелось спрятаться. Амане стиснул зубы. Сердце било тяжело, будто механизм внутри него сбивался. Он не мог сказать ни слова. Не мог позволить себе ни страха, ни признания. Но Цукаса всё знал и без слов. Он чувствовал эту дрожь в тишине, эту упрямую попытку отгородиться от него, эту ненависть — как часть любви. — Ты сломаешься без меня, — шепнул Цукаса, и пальцы ещё раз скользнули по волосам. — Но и я… без тебя. Я — пустой. Он замер, прижавшись лбом к затылку Амане, и замолчал. Амане лежал неподвижно. Закрыл глаза. Его трясло. Не от страха. От правды. От бессилия. Он хотел — чтобы всё это исчезло. Он хотел — чтобы Цукаса остался. И от этого хотелось кричать. Цукаса мягко повернул лицо Амане к себе, их взгляды встретились в полумраке комнаты. Глаза Цукасы были полны эмоций, и он прошептал: — Но… ты же любишь меня, да? Амане… — Его голос был тихим, почти неуловимым, но в нём звучала настойчивая потребность в ответе. Он смотрел на брата с выражением, в котором смешались надежда, страх и глубокая привязанность. Амане почувствовал, как внутри него всё сжалось. Слова Цукасы задели струны его души, которые он старался не трогать. Он отвёл взгляд, не в силах выдержать этот пристальный, проникающий взгляд. — Цукаса… — начал он, голос дрожал. — Это… Странно. Цукаса приблизился, их лица были всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Он не отводил взгляда, ожидая ответа, который мог бы развеять его сомнения. Амане закрыл глаза, пытаясь найти в себе силы сказать правду. Он знал, что чувства, которые он испытывает, не укладываются в привычные рамки. Он чувствовал привязанность, заботу, возможно, даже любовь и ненависть, но не мог точно определить, что именно это значит. — Я… я не знаю, — наконец прошептал он. Цукаса улыбнулся, его глаза засветились от облегчения. Он обнял брата, прижимая его к себе, и прошептал: — Этого достаточно. Они сидели в тишине, каждый погружённый в свои мысли. Часы на стене продолжали отсчитывать время, но для них оно словно остановилось. Цукаса улыбнулся мягко, почти как кот, чья игра только начинается. Его глаза блестели игривым светом, а губы медленно приближались к Амане. Тот застыл — не от страха, а от чего-то гораздо сложнее, словно внутри всё затаилось и замерло, не позволяя ни двинуться, ни отбросить этот момент. Время будто растянулось — только тик-так огромных часов на крыше нарушало тишину. Сердце Амане колотилось быстро, но он не мог отвести взгляд, не мог сопротивляться будто парализовало. Цукаса дотронулся губами до его — легкий, почти невесомый прикосновение, наполненное смесью нежности и тревоги. В этом мгновении между ними растворились все страхи и сомнения, осталась только настоящая, хрупкая близость. Амане вздохнул, и тело немного расслабилось, отдаваясь этому чувству, что было одновременно новым и давно знакомым. Забытым. Поцелуй был лёгким, почти робким — как первая искра, что едва коснулась сухих веток. — П.. Прекрати… — прохрипел Амане, отвернувшись, пытаясь спрятать смятение и дрожь в голосе. Но Цукаса лишь улыбнулся своей привычной, хитрой улыбкой. Его пальцы осторожно коснулись щёк Амане и повернули лицо к себе. — Нет, — тихо, но твёрдо прошептал он. — Не сейчас. И снова губы Цукасы сжались с губами Амане, но теперь поцелуй был другим — настойчивым, сильным, словно он хотел сказать всё, что не умел выразить словами. Амане почувствовал, как сопротивление медленно тает, уступая место чему-то глубже — страху, растерянности, и одновременно — притяжению, которое было сильнее любых запретов. Тело Амане начало дрожать, словно его охватил холодный вихрь, что скользил по коже и сжимал сердце. Руки бессознательно вцепились в одеяло, словно пытаясь удержать себя в этом моменте, не дать эмоциям вырваться наружу. Он оторвался от Цукасы, тяжело вздохнув, и выдавил из себя звук — «Мх…», — не осознавая даже, что произнёс. Это было больше, чем просто звук — признание растерянности, слабости и одновременно непонятного желания. Цукаса смотрел на него с тихой заботой, не спеша, словно уважая этот хрупкий момент, и позволяя Амане найти в себе силы. В воздухе висела пауза, наполненная непроизнесёнными словами и неуловимыми чувствами. Тело Амане начало дрожать, словно его охватил холодный вихрь, что скользил по коже и сжимал сердце. Руки бессознательно вцепились в одеяло, словно пытаясь удержать себя в этом моменте, не дать эмоциям вырваться наружу. Цукаса опустил руку на торс Амане, пальцы легко скользили по ткани одежды, будто пытаясь почувствовать каждый дрожащий нерв под ней. Его голос был тихим, почти нежным, но в нём сквозила странная сила. — Амане, я люблю, когда ты такой... — он сделал паузу, смотря в глаза брата, — такой слабый. Хрупкий. Мой. В этих словах не было насмешки или упрёка — только искренняя привязанность, пусть и окутанная сложной смесью чувств. Амане почувствовал, как внутри что-то дернулось, будто открылся тонкий, болезненный клапан, через который просачивалась... искренность?.. Амане покраснел, щеки пылали, а тело непроизвольно дрожало от нежных прикосновений Цукасы. Его голос был тихим, чуть дрожащим, словно он боролся с собой и своими чувствами: — Цукаса, стой… Не трогай меня… Взгляд дрожал, в нем — одновременно смущение и слабое сопротивление, но под ним таилась некая неуверенность — желание понять, куда всё это ведёт. Цукаса же, заметив реакцию брата, лишь слегка улыбнулся. Цукаса медленно встал с кровати, его улыбка играла на губах, будто кот, довольный своей маленькой победой. — Хорошо... как скажешь, — промурлыкал он, направляясь к выходу. Но остановился у двери и, оглядываясь через плечо, добавил: — Но учти, Амане... в следующий раз я не отступлю. Дверь тихо закрылась, оставив комнату в полумраке. Амане остался сидеть, щеки пылали ярким румянцем, тело дрожало — и дрожь эта была не просто страхом или нервозностью, а чем-то гораздо глубже, почти экстазом, от которого сложно было отвлечься. Амане выдохнул и сказал себе почти под нос. : — Как же я ненавижу тебя... Цукаса. —