Любовь или смерть?

Сырой подвал. Холод впивался в кости, хотя май был на дворе. Каменные стены давно не чувствовали солнца, и лишь изредка, сквозь трещины в бетоне, можно было услышать приглушённые крики — чужие, но такие же отчаянные. Кто-то умолял о пощаде, кто-то просто выл от боли, но он — Украинец — сидел молча. Он не собирался показывать слабость. На губах — корка сухой крови. Язык прилипал к нёбу от жажды. Еды почти не давали, воды — ещё меньше. Всё, что хотелось, — слизать с пола любую каплю, любую грязную лужицу, хоть бы даже пот чужого тела. Но он держался. Упрямо, как зверь в клетке. На третий день за ним пришли. Без слов. Один солдат — с автоматом наперевес. Второй — с пластиковыми наручниками в руках. Он не сопротивлялся. Шёл сам. Он был уверен — ведут на смерть. Или выстрел в затылок. Или медленные, мучительные порезы. Или что-то похуже. В голове звучало: "Только не молчи. Не давай им победы молчанием. Если кричишь — значит, живой." Но вместо очередной камеры его провели в здание — пустое, вымершее, с заклеенными окнами. И когда двери распахнулись, он замер. Перед ним был кабинет. Тёплый, будто чужой. И за столом — Российская Федерация. Высокий. Вальяжный. В серой форме, расстёгнутой у горла, с лёгкой небритостью и сигаретой в пальцах. Смотрел с интересом. Как на сломанную игрушку. Или, хуже — как на свою собственность. -чего тебе нужно бля? огрызнулся Укроп, на что Росс усмехнулся -хей, союз же вроде не учил нас такому алфовиту, нет? -та я ебал ваш СССР! РФ выкинул сигарету в мусорку, встал, прошел к двери и закрыл его, после взял его за подбородок и приблизелся к лицу, так что можно было почувствовать его горячие дыхание -тогда не будем ждать он взялся за пуговицу на костюме и отстегнул его