Всратый килобайт

      Большой старый зал, пустой, кроме одной девочки и её барабанов ничего рядом нат. Эхо отражается от стен, звучит довольно круто. На полу стоят ряды деревянных стульев, которые выглядят аккуратными и скучными, когда на них никто не сидит. В дальнем конце ждет сцена, вся наряженная для потенциального шоу.       А, точно, я чуть не забыл, что тут Мира в помещении сидит. Она весьма хрупкое создание, едва весящее больше перышка, с миниатюрным телосложением, которое противоречит ее взрывной личности. Ее длинные черные локоны обычно завязаны сзади в один хвост, оставляя ее ярко-красные глаза спереди и по центру — глаза, которые сверкают озорством и непредсказуемой натурой.       Мира подняла палочки над головой, будто собираясь вызвать бурю в этом пустом зале. Внезапно ее руки опустились вниз — легкий удар по коже барабана, и звук разнесся эхом, словно пробуждая пространство вокруг. Она закрыла глаза и позволила ритму вести себя — быстрые удары сменялись медленными, почти шепчущими, как дыхание ветра.       В этот момент из-за занавеса на сцене показалась тень — кто-то наблюдал за ней. Сердце Миры забилось быстрее, но она не остановилась. Её музыка была слишком важна, чтобы прерываться.       Мира подняла палочки над головой, будто собираясь высечь искру из воздуха. Свет старинных люстр, пробиваясь сквозь пыльные стёкла, ложился на её руки золотистыми полосами — словно древние боги благословляли каждый удар. Когда палочки коснулись барабанной кожи, звук родился не сразу — сначала была тишина, напряжённая, как струна. А потом эхо ударило в стены, подняв вихрь забытых мелодий. Пальцы Миры танцевали, оставляя на мембране барабанов узоры из щебетания дроби и гулких акцентов. Казалось, даже тени в углах зала начали раскачиваться в такт, превращаясь в безмолвных зрителей.       И тогда Энили появилась — как призрак из другого измерения. Её чёрное платье, сотканное из бархата и ночных туманностей, струилось по телу, подчёркивая хрупкие плечи и острые ключицы, будто вырезанные изо льда. Синие волосы, цвета морской пучины на рассвете, мерцали перламутром при каждом шаге. Но главным были глаза — два осколка арктического льда, сквозь которые, казалось, виднелись далёкие созвездия. Она остановилась в трёх шагах, и воздух вокруг наполнился запахом жасмина и чего-то металлического — как будто кто-то разломил серебряную нить.       Мира не открывала глаз, но знала, что это она. Знакомый трепет пробежал по рёбрам, когда ритм внезапно смягчился, превратившись в шепот. Так всегда бывало, когда Энили рядом: барабаны начинали говорить на языке, понятном только им двоим. Вместо резких акцентов — томные паузы, вместо бури — диалог капель.       — Ты сегодня играешь... иначе, — голос Энили звенел, как хрустальный колокольчик, но в конце фразы дрогнул. Она приблизилась, и край платья коснулся ножки табурета Миры.       Рубиновый румянец выступил на щеках барабанщицы, хотя пальцы не сбавили темпа.       — Это потому что ты слушаешь иначе, — выдохнула она, позволив себе украдкой взглянуть снизу вверх.       Взгляд Энили скользнул по её запястьям, обмотанным чёрными повязками, к растопыренным пальцам, отбивающим дробь. Что-то теплое и опасное мелькнуло в её ледяных глазах — миг, и оно растворилось, спрятавшись за привычной маской невозмутимости. Она опустилась на корточки, подбирая платье, которое тут же разлилось вокруг нее черной лужей.       — Продолжай, — прошептала Энили, и её дыхание смешалось со звоном тарелки. — Я просто... посмотрю.       Но Мира уже не могла продолжать «просто». Каждый удар теперь был письмом, написанным азбукой вибраций: вот этот тремоло — «помнишь, как мы бежали под дождём?», а глухой ролл — «я до сих пор храню твой шарф». Энили молча протянула руку, и палец с чёрным лаком завис в миллиметре от дрожащей кожи барабана, повторяя траекторию палочек — почти касаясь, но не нарушая границ.       Где-то за окном грохнул гром, и первые капли дождя застучали по карнизам, вплетаясь в импровизацию. Они обе знали — сейчас музыка говорит громче их.       Звуки дождя сливались с последними вибрациями тарелок, будто небо присоединилось к их дуэту. Мира опустила палочки, но пальцы всё ещё дрожали, повторяя невидимый ритм. Энили не отвела руку — её ноготь, чёрный и острый, как крыло ворона, теперь касался не барабана, а запястья Миры. Холодок пробежал по венам, но внутри загорелось что-то сладкое и тягучее, словно расплавленный янтарь.       — Твой пульс... — прошептала Энили, наклоняясь так близко, что синие пряди коснулись плеча Миры. — Он бьётся в такт твоей дроби.       Девушка вскинула глаза и замерла. Лицо Энили было так близко, что можно было разглядеть золотистые искорки в её ледяной радужке. Губы, подкрашенные цветом спелой сливы, слегка приоткрылись — ни слова, только короткий выдох, который обжёг Миру теплом корицы и чего-то запретного.       Она встала, забыв о палочках и громко упала на пол. Энили отступила на шаг, но не отпустила её запястье, пальцы медленно скользнули вверх по предплечью, оставляя за собой мурашки. Их дыхание сплелось в странную мелодию: учащённое у Миры, размеренное, но прерывистое у Энили. Как будто даже воздух вокруг густел, превращаясь в тягучую патоку.       — Я всегда знала, что ты можешь сжечь меня, — голос Энили звучал глухо, будто она говорила сквозь пелену сна. Её свободная рука потянулась к шее Миры, едва касаясь цепочки с крошечным серебряным барабаном — подарком на восемнадцатилетие. — Но я не ожидала... что захочу этого.       Мира вздрогнула, когда холодные пальцы коснулись её ключицы. Она закрыла глаза, и мир сузился до точек соприкосновения: здесь — жар, там — лёд, здесь — дрожь, там — уверенное давление. Она сама не поняла, как их тела начали движение — не к двери, а к узкой лестнице, ведущей на антресоли. Каждая ступенька скрипела упрёком, но Энили смеялась, и её смех звенел, как разбитый хрусталь.       Наверху царил полумрак, разбавленный мерцанием гирлянды, забытой кем-то после прошлогоднего праздника. Кровать, заваленная подушками в чёрных шёлковых наволочках, казалась островом посреди моря теней. Энили остановилась на краю, внезапно отпустив руку Миры.       — Скажи «стоп», — её голос дрогнул впервые за вечер. — И я исчезну. Как туман.       Но Мира уже не могла говорить. Она ответила движением — двумя шагами вперёд, пока грудь не прижалась к спине Энили, пока руки не обвили её талию, вдыхая аромат жасмина и стальных струн. Энили резко повернулась, их носы столкнулись, и тогда граница между «почти» и «после» растворилась.       Поцелуй был неожиданно горячим. Губы Энили мягко приоткрылись, и Мира утонула во вкусе мятного чая и горького тёмного шоколада. Руки вцепились в синие волосы, запутываясь в них, как в сети, а пальцы Энили скользнули под футболку, касаясь рёбер лёгкими кругами — холодными, но от этого лишь ярче горела кожа.       Они рухнули на матрас, и мир перевернулся. Энили оказалась сверху, её колени по бокам от бёдер Миры, а платье сползло с одного плеча, обнажив бледную кожу с россыпью веснушек-созвездий.       — Я же говорила... — она замолчала, целуя основание шеи, где пульс бился, как африканские джемы. — Что ты... огонь...       Мира задрожала, когда язык Энили коснулся её уха. Она пыталась отвечать, но получались только обрывочные стоны, которые растворялись в скрипе пружин и шуме дождя. Каждое прикосновение было нотой, каждое движение — аккордом, складывающимся в песню, которую они годами прятали в грудных клетках       Они смеялись, пока губы были влажными от слюны и помады цвета ночных фиалок. Мира вытащила его внезапно — чёрный, блестящий, холодный. Энили приподняла бровь, проводя пальцем по ребристой поверхности:       — Ты собиралась ударить им по барабанам?       Но смех оборвался, когда Мира прижала его к своему животу, будто заменяя отсутствующую часть тела. Её глаза стали стеклянными, а голос сорвался на фальцет:       — Он идеально повторяет форму... того, чего я боюсь.       Энили поняла ошибку слишком поздно. Всё началось как шутка — Мира водила дилдо по её спине, имитируя паучьи лапы, цепляла им за ремень на бедре, словно крюком. Но чем глубже погружались в игру, тем сильнее Мира ломала ритм. То требовала, чтобы Энили «сыграла на нём, как на флейте», прижимая к губам, то вдруг замирала, глядя сквозь партнёршу, будто та была зеркалом с трещиной.       К четырём утра гирлянда погасла, оставив только свет луны, разрезанной решёткой окна. Энили лежала на спине, чувствуя, как дилдо медленно входит в неё — Мира двигала им с механической точностью, отсчитывая удары, как метроном. Холодная резина обожгла изнутри.       — Почему ты не трогаешь меня руками? — выдохнула Энили, хватаясь за простыню.       Мира лишь наклонилась, позволяя волосам — тёмным, как чернильное пятно — коснуться груди Энили. Их соски встретились через ткань, но это было похоже на случайное столкновение чужих тел в толпе.       — Руки дрожат, — прошептала она, увеличивая темп. — А он... он никогда не подведёт.       Энили закрыла глаза, пытаясь вернуть тепло, но тело отвечало предательскими спазмами. Оргазм пришёл острый, пустой, как звон разбитой тарелки. Когда она открыла веки, Мира сидела, скрестив ноги, и методично протирала дилдо салфеткой с запахом спирта.       — Теперь твоя очередь, — сказала она, протягивая предмет. Голос звучал плоско, будто автоответчик.       Энили взяла его, ощущая липкую плёнку высохладшей смазки. Она попыталась шутить, провожая игрушкой контур Миры от колена до паха:       — Может, передержим паузу? Как перед кульминацией в...       Но Мира уже расстегнула джинсы. Её взгляд был направлен куда-то за стену, в точку, где время текло вспять. Энили замедлила движение, понимая — что-то не так. Кожа под пальцами была покрыта мурашками, но не от возбуждения. Когда дилдо коснулся влаги, Мира вдруг заговорила быстро, срываясь:       — Я читала, что нейроны активируются одинаково, хоть от прикосновений, хоть от резины. Значит, нет разницы? Мы просто набор реакций...       Энили выронила дилдо. Оно упало с глухим стуком, отскочив под кровать. Она схватила лицо Миры, заставляя встретиться взглядом:       — Разница в том, что я хочу тебя, а не алгоритм.       Мира рассмеялась. Смех звучал как скрежет шестерёнок.       — Алгоритмы надёжнее. Они не исчезнут утром.       И тогда Энили сделала то, за что потом ненавидела себя — толкнула Миру на спину, вцепилась зубами в её нижнюю губу, пока не почувствовала железный привкус. Руки рвали одежду не в порыве страсти, а в попытке докопаться до живого тела под слоями защитных схем.       Когда она вошла в Миру пальцами, та выгнулась, издав звук между рыданием и стоном. Влага на руках Энили казалась слишком густой, почти искусственной. Она шептала проклятия, слизывая слёзы с щёк Миры, смешивая боль и желание в коктейль, который жёг горло.       Потом они лежали, прижавшись лбами, слушая, как дилдо катится по полу где-то в темноте. Мира повторяла «прости» без остановки, как заводная кукла. Энили гладила её волосы, думая, что настоящий оргазм всегда немного похож на смерть — ты теряешь контроль, а взамен получаешь прозрение. Сегодня оно было горьким: огонь может согреть, но чаще — оставляет пепел.       Энили почувствовала, как пальцы сами сжимаются в когти — запах спиртовой салфетки все ещё висел в ноздрях, смешиваясь с ароматом крови на губах Миры. Она схватила её за виски, будто пытаясь выкрутить лампочку из патрона, и внезапно дернула вниз. Затылок Миры ударился о край кровати с глухим стуком, словно мешок с мокрой крупой. Но этого было мало. Где-то в подсознании Энили всё ещё щелкали шестерёнки того механического ритма, который Мира задавала резиновым инструментом — точного, бездушного, не оставляющего права на ошибку.       Мира застонала, но звук был похож на скрип ржавой пружины. Её руки судорожно впились в запястья Энили, ногти оставили полумесяцы на коже. Они покатились по полу, цепляясь за простыни, которые теперь казались саваном. Энили оказалась сверху, коленями придавив плечи подруги. В глазах Миры плавал лунный свет, разбитый на осколки, как стекло после выстрела.       — Ты хотела алгоритм? — прошипела Энили, ощущая, как слова вылетают из горла раскалёнными гвоздями. Пальцы впились в нижнюю челюсть Миры, прижимая язык к нёбу, делая дыхание хриплым. — Получи его!       Голова Миры вмазалась в пол. Раз. Два. Три удара — ровно столько, сколько требовалось для перехода между треками в её плейлистах. Кровь выступила над левой бровью, тёплая и удивительно яркая, как акриловая краска. Энили вдруг вспомнила, как неделю назад красила Мире ногти этим же оттенком — «Клубничный экстаз», дешёвый лак из круглосуточного магазина.       Тело под ней дергалось, но сопротивления не было — только прерывистые всхлипы, больше похожие на икоту. Руки Энили работали методично, будто она снова водила дилдо по спине Миры, имитируя членистоногое. Мозг упорно цеплялся за параллели: хруст костей напоминал скрип полиэтилена, в котором хранилась та игрушка; липкая кровь на пальцах — гель-смазку из тюбика с полустёртой этикеткой.       — Почему ты не останавливаешь меня?! — закричала она, уже не понимая, обращается ли к Мире или к тому самому алгоритму, который должен был всё рассчитать.       Мира попыталась что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался пузырь слюны с розовым оттенком. Её рука судорожно дёрнулась в сторону, нащупывая дилдо, валявшийся под кроватью. Этот жест стал последней искрой. Энили вцепилась ей в волосы, с силой швырнув голову об пол ещё раз. На этот раз удар пришёлся в такт их старой шутке — «три притопа, два прихлопа».       Тишина наступила внезапно. Тело Миры обмякло, глаза закатились, оставив только белки, похожие на варёные яйца. Энили опустилась рядом, прислушиваясь к хриплому дыханию. Каждый вдох Миры сопровождался бульканьем — звуком, знакомым по ночам, когда та тонула в собственной рвоте после таблеток.       Она провела окровавленной ладонью по щеке подруги, оставляя полосу, как боевую раскраску.       — Ты... ты специально? — прошептала Мира, не открывая глаз. Веко дергалось, будто под кожей билась муха. — Чтобы доказать, что я... живая?       Энили стиснула зубы, чувствуя, как реальность наваливается тяжёлыми плитами. Сотрясение мозга. Возможно, перелом. Надо звонить в скорую, стирать следы, врать про падение в душе. Но вместо этого она прижала лоб к вздымающейся груди Миры, слушая аритмичный стук сердца.       — Алгоритмы не истекают кровью, — выдавила она, осознавая, что это звучит как плохая цитата из её же старого стихотворения.       Мира слабо рассмеялась, и алый пузырь лопнул у неё на губе.       — Зато они... не испытывают разочарования. Когда ожидание... не совпадает с кодом.       И тогда Энили поняла, что сотрясение мозга получила не только Мира. У неё самой мир качнулся, сместив оси. Все эти месяцы они играли в кукловодов, дергая друг друга за нитки страха и желания, забыв, что где-то есть ножницы. И вот теперь они валялись среди осколков себя — две девушки, одна с физической травмой, другая с метафизической, обе слишком сломанные, чтобы кричать о помощи.       Энили отползла к стене, прислонившись спиной к обоям, которые когда-то клеили вместе, захлебываясь смехом от дешёвого вина. Теперь узор из розовых геометрических фигур напоминал ей рентгеновский снимок — чёрточки трещин, пятна плесени, обрывки волос Миры, застрявшие в штукатурке. Она сжала колени руками, пытаясь остановить дрожь, но тело выстукивало морзянку: «Т-ы-у-б-и-й-ц-а».       Мира лежала на боку, свернувшись калачиком вокруг своего разбитого телефона. Экран мерцал синевой уведомлений: 23:47, завтра дождь, сообщение от неизвестного номера — «Привет, это я, Карди. Ты выполнила домашку по алгоритмам?» Её пальцы, липкие от крови, тыкались в клавиатуру, печатая что-то наугад. Автозамена превратила бред в поэзию:                                     «Научи меня дышать через перелом                                     Продай обратно боль в рассрочку                                     Я заплачу тебе тишиной»       — Смотри... — хрипло засмеялась Мира, показывая экран. Кровь с подбородка капала на стекло, рисуя кривую кардиограммы. — Алгоритм одобрил... Ха-ха... Он думает, что это хайку...       Энили закрыла глаза, но вместо темноты увидела тот вечер, когда они впервые подключили нейросеть к своим чатам. «Давай сделаем из нашей дружбы эксперимент», — говорила Мира, вводя параметры: уровень сарказма — 87%, вероятность саморазрушения — 63%, толерантность к боли — «как у медузы в формалине».       Теперь эти цифры пульсировали у неё в висках, совпадая с пульсом Миры, который замедлялся, как заглохший мотор.       Она поползла к кухне, цепляясь за дверной косяк. Холодильник гудел похоронный марш. В морозилке, рядом с пакетами заледеневшего горошка, валялась ампула адреналина — наследие Мириных экспериментов с биохакингом. Энили разбила стекло зубами, сплюнула осколки в раковину и вонзила иглу в бедро. Тело вздрогнуло, будто её ударили током.       — Ты всё ещё хочешь доказательств? — закричала она, возвращаясь с мокрым полотенцем. — Вот он, твой проклятый дата-сет!       Она приподняла голову Миры, стирая кровь с лица. Каждое движение было резким, механическим, как будто внутри неё щелкали реле старого автомата. Полотенце окрасилось в цвет фуксии — именно такой оттенок Мира называла «цветом оргазма вселенной» на пьяной лекции в арт-пространстве.       Мира внезапно вцепилась ей в запястье. Её зрачки расширились, поглотив радужки, — два чёрных портала в нигде.       — Я знала... — прошептала она, и губы растянулись в улыбку, обнажив сколотый зуб. — Симуляция требует жертвы... Чтобы проверить реализм...       Энили рванулась назад, но Мира уже поднималась, держась за стену. Её движения были странно грациозными, как у марионетки с перерезанными нитями. Одна рука свисала неестественно, вероятно вывихнутая, зато другой она схватила со стола ножницы для разрезания сигаретных пачек.       — Стоп-кадр... — пробормотала Мира, поднося лезвия к собственному горлу. В зеркале напротив их отражалось двое: окровавленная девушка с ножницами и та, что стояла на коленях, с лицом, искажённым чем-то страшнее страха. — Если я сейчас нажму... станем ли мы легендой... или багом в матрице?       Энили бросилась вперёд. Лезвие скользнуло по ключице, оставив тонкую красную нить. Они снова упали на пол, но теперь Мира смеялась, смеялась так, будто кто-то щекотал ей мозг электродами.       — Перезагрузка... — всхлипывала она, впиваясь ногтями в спину Энили. — Начнём сначала... только без твоих дурацких правил...       Где-то за стеной включили музыку. Бас бился в такт их дыханию, сливаясь со стуком сердца Миры, которое Энили чувствовала сквозь кожу — неровное, с пропусками, как плохой Wi-Fi сигнал.       Она поняла, что выборов нет. Всегда нет, когда имеешь дело с системой, которая любит тебя ровно настолько, насколько позволяет её код.       Поцелуй был солёным от крови и горьким от адреналина. Мира ответила укусом, прокалывая губу до металлического привкуса. Энили потянулась к дилдо, валявшемуся под кроватью, но та отшвырнула его ногой:       — Нет... Только руки... Чтобы чувствовать трещины...       Они сделали это потому, что нищий код любви требует бесконечных патчей. Потому что трещины в штукатурке совпадали с трещинами в ДНК, а боль была единственной валютой, которую принимала их версия реальности. Алгоритм дружбы давно съел сам себя, оставив голый инстинкт — тыкаться оголёнными проводами в розетку, пока не заискрит.       — Давай ещё раз поебемся... — Мира вытерла окровавленную ладонь о простыню, рисуя символы, похожие на шифр сломанного блокчейна. — Без предохранителей. Через root-доступ.       Энили поймала свой взгляд в осколке зеркала: зрачки как два зависших лоадера. Она кивнула, запуская старый скрипт — руки в крови, зубы в шее, колени на битом стекле. Момент страстной любви прервался на полуслове, как сессия с таймаутом, оставив только:       SYSTEM ERROR 451: Narrative corruption detected. Reboot in (woohoo) progress…