Как правильно говорить о...

      «Да никак! Никому никогда не было ведомо, как правильно или неправильно стоит говорить о том, что чувствуешь, будь то поверхностное полуфизическое ощущение, пробегающее легкой колкостью – приятной или не очень – по поверхности души, или самое сокровенное, будоражащее, самое тяготящее и оживляющее настоятельство, лежащее внутри каждого живого сердца затем, чтобы полностью переменить жизнь его и человеческую. Каждая Божия тварь испытывает сие на себе постоянно. Чувства не бывают и не могут быть скоротечными; разве что души, начиная с самой мелкой и маложивущей букашки, заканчивая подобием Бога самого, тупят их в себе, топят в рутине своих обреченных на жизнь дней, мешают со всем, что касается их даже мимолетом, крестят непостижимыми и спешат открыть всему миру, всем на свете скотинам единственное, что может быть у них личным и тайным. Люди не подозревают, что со стремлением к истинному совершенству они губят своей искренностью все его сущность и предназначение. И главным как в человеке, так и в ангеле, и в дьяволе, и в самой бесчувственной животинке, должно быть не желание (чувствовать, делиться, познавать), а осознание лишь своего чувства».       Азирафель отложил книгу. Хмыкнул. Откинул себя на спинку кресла, рискуя завалиться на нем на пол с его-то грацией, потом хмыкнул еще раз. Фыркнул. И еще пару раз он уделил такое внимание даже не каждой строке, но и каждому слову, что его хмыки и фырки слились поначалу в смешки, усмешки, а затем превратились в хохот. Несильный, сдержанный, как у настоящего и скованного в смехе ангела. Он шевелил руками перед собой так, что, будь он в компании, все решили бы, что он готовит слово, и терпеливо стали его дожидаться, притихнув. Однако единственная возможная компания покинула его. Может, около часа назад, может, около года... Но Азирафель уже точно не помнил ни о ней, ни об ее уходе. – Самое сокровенное! Самое личное и тайное! Это ж... черти что. Бескрайняя глупость! – твердил он между смешками, пытаясь кого-то в этом убедить: то ли книгу, то ли себя, то ли автора.       Не стоило разбрасываться словами, обещаниями и предложениями Азирафелю. Он еще не представлял, что им движет: вечно аккуратный, вечно благоразумный и осторожный ангел совершил ужаснейшую ошибку. Как он только мог! Как повернулся, извратился, извернулся, его святой язык, чтобы опорочить «главное настоятельство твари Божией» и в лице своем, и в лице близкого – такого, что ближе не было, не было бы, не будет и, к счастью или сожалению, нет. Не нам судить, ведь и счастье, и горе есть то, что мог бы Азирафель чувствовать и никому не рассказывать, если бы он не насмехался над книгой и извлек из нее важнейший урок. Не стоило ему говорить о любви. Ведь не для того создан язык, чтобы выражать чувства, – для этого есть сердце.       Неужели виноват в страшном он один? Неужели его не искусили речи о любви своим терпким послевкусием? Неужели не Кроули первый заговорил свободно о...       Следующая страница. Ангел перевернул лист, вытерев еле проступившую слезу с уголка глаза, усевшись в кресле, как и прежде, величественной фигурой.       «И каждая тайна хранит себя только в одном месте, в одной глотке за обвалом комов, не дающих ей вырваться. Уподобляясь изысканно говорящим о своем нутре, люди теряют нутро...». – Ну, нет, я так больше не могу.       Азирафель закрыл книгу и, неудачно изобразив шок на лице, вернул ее на полку. Так комично. Кажется, ему совсем не понравилось. Не читать, нет, – это он любил! Ему совсем не понравилось чувствовать себя неправым. Обманщиком, разрушителем. Он никогда и не был таким! Но каждый становится покаран, лишь стоит предать себя истинного. Ангел всегда молчал о чувствах и поступал верно; его вид говорил все за него. Он был как открытая книга: как роман Джейн Остин, как путеводитель по Лондону, как большой сборник всех видов кофе, как пророчество, как эта книга, почему-то не выброшенная и внезапно оказавшаяся в его руках... Даже сейчас Азирафель не нарушал ее завет. Он не говорил, что чувствует. А чувствовал он, несомненно...       «Привет, это Энтони Кроули. Говорите, что надо, только стильно». – Что же я...       Трудно признаться. Ангел, увы, не смог, как и не смог сдержаться от того, чтобы принять свою участь остаться предателем для лучшего... друга и мелочным глупцом для архангелов, среди которых он уже почти готов был сидеть. Последнего о нем, конечно, в Раю не сказали бы, но точно сказали в Аду – громко, чтобы задеть его дьявола.       Дьявола...       «Неужели ты не понимаешь, ангел? Вы не можете быть вместе,» – что-то твердило глубоко внутри очень больно. Но еще больнее было иное: «Не из-за того, что вы разные, а из-за того, что ты позволил ему уйти».       Для чего было кому-то что-то навязывать? Сейчас от, да простит его Господь, любимого голоса остались только дальнейшие гудки за ним. И, сколько бы Азирафель не молил о чуде, оно все не появлялось. Очень долго.       «Очень долго» – примерно столько времени понадобится, чтобы отыскать Кроули на Земле. Любому, кто захочет этим заняться. «Любой» мог бы еще заглянуть в Ад, но Азирафель знал, куда мог направиться его старый товарищ. Он знал все места: от места Армагеддона до Альфа Центавры. И, конечно же, знал, где необходимо было искать. К слову, везде было «обходимо». Только у самых истоков, на пороге любви эта самая любовь могла оборваться. Нет, это не Эдем, где зародилась жизнь, где взяло верх искушение, где встретились пары... Это не черная бентли, на которой они объехали весь мир. Это не давняя пустошь, на которой не осталось и следа от некогда стоявшей там церкви, не успевшей запечатлеть самую яркую искру в этом месте: среди огня взрыва и полыхающего разрушения зажглась она. Влюбленность. Уцелеть ангелу с демоном помогло чудо, но было ли то единственным? Ведь даже самые черствые дьяволы способны творить чудеса. Пусть маленькие, пусть нет, но чудеса.       Кроули не глуп и не столь сентиментален, чтобы скрываться в слишком значимом месте... Он понимал, что Азирафель бросится во все земные закоулки за ним, если решит выбрать любовь вместо титута, а так поступают именно такие ангелы, как он. Они ведь прекрасно справлялись с изменением пророчества вдвоем... Пройдет уйма времени, когда ангел вернется обратно на Уикбер-стрит. И чем больше, тем сильнее будет осознание того, что чувства нельзя отвергать. Он будет в таком ужасном состоянии! Может, взаправду слетает в другую звездную систему.       Готовый к этому и всем неудачам, Азирафель выходит из книжного. Крылья дергаются перьями, нос морщится от мысли о запахе бензина. Такого гнусного: от него могли гибнуть цветы и вянуть трава, но на асфальтированных улицах Лондона их нужно еще поискать, а любовь отравлена этими выхлопными парами с самого их сотворения – ей не привыкать. Запах был не один: ощущались колеса и свежие шины, треск очков друг о друга в бардачке, страх растений схватить даже самое маленькое пятнышко на своих идеальных листах, американский «вельветовый» рок... И снова эти слова, только все ближе, все громче и четче: «Привет, это Энтони Кроули. Говорите, что надо, только стильно». Наверное, потому-то Азирафель не получал ответ на звонки, что не умел говорить стильно. Все время получалось добрее, размягше, жалостливее... никогда бы такой, как он, не поднял голос, иначе тот задрожит, надломится... как чистейшему существу ему не положено. Как и длинные отчеты кого-то, как обиды, как злость, как страх... Как все то, что он испытывал? Как несбыточные мечты просто оставаться собой. Что это вообще значит? Как ему понять, кто он есть? Чего хочет? Быть главным? Остаться любить? Снизойти в Ад? Упасть? Сбежать на Альфу Центавра? Стать величайшим архангелом? Не бросать свою земную жизнь? Не говорить или, напротив, кричать о... Как... – ...же сложно!       ...было не упасть лицом в руки, не закричать, не завыть, не ослабнуть. Не глотать пыль и не выплевывать слова, не молить ни о чем Богиню, ведь ответ ее будет, как и положено, непостижим. Просто добраться докуда-нибудь, не размыкая ни на секунду губ, не касаясь их, вспоминая того, кто их целовал недалекую вечность назад. И вновь гудки. Точнее, слова перед ними. Азирафель собрал всю возможную стильность, все то, о чем хотел реветь во всю глотку, освобождая чувства, нарушая свое же книжное нарекание, выпуская их сквозь комы в горле... и негромко, надломленно так попросил у телефонной трубки: «Позволь искусить тебя обедом...»       Шутка. – Я говорил о... Я любил тебя.       Он обессилел. Приложил трубку к груди, не зная, слышит ли кто-нибудь на том конце все его шорохи. Опустил вниз. Хмыкнул со своей глупости. Хмыкнул со всей комичность. И еще раз - потому что так неправильно заговорил о сокровенном, о...       Но если он и так неправилен из-за любви к дьяволу, что ему сделает книга? – Мы бы могли быть вместе. Навсегда.       Азирафель не вздернул голову, даже не шевельнулся. С подрагивающих крыльев рвались пораженные простудной погодой перья, так отчаянно и напрасно желавшие улететь из этого места. Они мерзли от спятившего сердечного стука, но, улетев, почувствовали бы себя еще хуже, мокрее... – Мы будем... могли бы... – робко и настойчиво одновременно то ли просил, то ли спрашивал, то ли утверждал ангел. – Я знаю, что ты в это веришь.       А дождливые капли приземлялись мимо, докуда не доставало черное крыло, вымокшее насквозь, но продолжавшее защищать от такой же участи давно любимого Азирафеля.       Быть может, главное, что они оба чувствуют?