Insieme fra le onde

Утро началось не с солнца и не с лёгкого шума прибоя, а с резкого болезненного толчка в животе. Эмма резко села, схватившись за живот. Её лоб покрылся испариной, руки задрожали. — Чёрт… — выдохнула она, сжимая пальцы в песке. Пьеро неподалёку корчился в похожем состоянии. Он сидел, упершись локтями в колени, и бледнел с каждой секундой. — Эти ягоды… — прохрипел он, — были совсем не из документалки. — Очевидно… — простонала Эмма, морщась от боли. Весь день прошёл в агонии. Их рвало, они едва могли стоять, но даже в таком состоянии Пьеро нашёл в себе силы сделать тень из покрывал и пальм, принести Эмме кокосовой воды, а потом просто лежал рядом, ни на секунду не отходя. Эмма, в свою очередь, держала его за руку, когда у него дрожали губы, и гладила его плечо, когда он пытался встать, чтобы принести воды ей. — Мы ведь не умрём, да? — спросила она, вытирая солёную слезу с лица. — Если и умрём… то вместе. Это уже утешает. К вечеру стало легче. Оба были истощены, но остались живы. И, как назло, именно в этот вечер, когда всё казалось уже провалено, Пьеро, движимый упрямством и злостью на собственную беспомощность, ушёл к берегу с самодельным копьём. Эмма молча наблюдала за ним, лёжа в шалаше, надеясь, что он не надорвётся. Прошёл почти час. Потом второй. И вот — радостный крик, восклицания на итальянском, и он вернулся с целым пучком мелких серебристых рыб. — Да! Видишь?! — торжествовал он. — Я победил природу! — Ты победил после того, как она нас избила ягодами. — Месть сладка, — хохотнул он и сел рядом с ней у костра. Рыбу зажарили прямо на углях. Её вкус не был изысканным, но на фоне того, что они пережили, — это был пир. Огонь трещал, закат окрасил небо в глубокий лососевый цвет, и Эмма впервые за весь день засмеялась по-настоящему. — Расскажи мне что-нибудь. О жизни вне этого острова. — О, ты попала, — Пьеро весело подался вперёд. — У меня есть друзья. Джанлука и Иньяцио. Мы поём вместе, ты помнишь. — А, да, Il Volo, те самые, которых я стыдно не знаю. — Вот именно! Джанлука — романтик. Он может начать петь в душе, думая, что один, а потом услышать аплодисменты — это Иньяцио, сидящий на стиральной машине с гитарой. Эмма рассмеялась. — А Иньяцио? — Он сумасшедший. В хорошем смысле. Может съесть шесть пицц подряд, а потом два часа крутиться на сцене, как юла. Был случай — в Аргентине, он спел половину куплета не тем текстом, пел совсем другую песню и даже не понял . Эмма закрыла лицо ладонями от смеха. — И ты… ты среди них как кто? Пьеро на мгновение притих. Огонь отражался в его глазах. — Я, наверное, тот, кто держит всё в порядке. Немного серьёзный. Немного упрямый. Я не люблю суету. Но с ними… всё становится легче. Это как семья. Музыка — как вторая кожа. Эмма смотрела на него, ощущая, как его слова проникают прямо в сердце. Этот человек с загорелой кожей, чутким голосом и крепкими руками был частью мира, далёкого и сверкающего. А теперь сидел здесь. Рядом с ней. Он заметил её взгляд и чуть улыбнулся. — Что? — спросил он тихо. — Да так, ничего. Молчание было мягким, уютным. И в этом молчании их взгляды снова пересеклись. Уже не случайно.