Megumi talks

Money talks. Но, разумеется, не только они.

***

— Идзити, по-твоему я слишком балую Мегуми? Сатору видит, как испуганно вздрагивает проклятая энергия в теле его помощника. Слышит, как устало вздыхает сидящий на другой стороне сидения Нанами. Между ним, гордо перевязанная алой лентой, возвышается коробка с новенькой игровой приставкой. Острый угол упирается Нанами в бедро, и тот регулярно отталкивает коробку ближе к Сатору, заставляя бант колыхаться, будто неровностей дороги для этого было недостаточно. Не дожидаясь от них ответа, Сатору лезет в телефон и проверяет историю денежных списаний. Суммы многозначные, так что приходится складывать много ноликов. Сатору не очень хорош в математике, хотя на раз справляется со сложнейшими уравнениями по физике. Когда он подаётся к водительскому сидению и прижимает экран Идзити прямо к носу, тот вскрикивает, на секунду теряя управление. — Выглядит дёшево. Стоило потратить больше? Он может подумать, что я его не ценю. Или наоборот, что я подлизываюсь. Первое будто обиднее. Идзити, почему ты не убедил меня потратить больше? Смотреть, как локти Идзити начинают дрожать — услада для глаз, похлеще разгневанного Яги. — Это твои деньги, сам ими и распоряжайся! — обрывает Нанами, и холодность его голоса остужает воздух лучше кондиционера. — Фушигуро и так тобой полностью обеспечен. Так что если хотел сделать что-то действительно полезное, лучше бы выдал ему личную банковскую карту и установил правила, по которым он будет получать карманные деньги. Финансовая грамотность — ценный навык для взрослой жизни. Сатору в задумчивости отсаживается обратно на своё место. Идзити сжимается вокруг руля так, будто весь остальной воздух в машине отравлен, и отмирает, только когда Нанами протягивает ему платок, чтобы утереть взмокшие виски. — Нанами-сан, Мегуми всего тринадцать. Он и так серьёзен не по годам, лучше пусть порадуется чему-то не столь серьёзному. Всё же у него день рождения. — Голос у Идзити прекращает дрожать, а на губах расцветает весенняя улыбка. Сатору от такой смены тона даже от телефона отрывается. Судорожно перебирает в воспоминаниях, когда это Мегуми успел так полюбиться их помощнику. И, так и не дойдя до ответа, для профилактики сильно пинает водительское кресло. Идзити подпрыгивает и подбирается, затравленно глядя на дорогу. — Да, Нанами, Идзити совершенно прав. Мегуми лучший в классе и на прошлой неделе открыл нового Шикигами. Какой я учитель, если не буду поощрять его? Я прав? Идзити, скажи, что прав, и я прощу тебе недосмотр с приставкой! Идзити вжимает голову в плечи и не рискует ответить. — Делай, как знаешь, — за него отвечает Нанами и в последний раз толкает коробку. На этот раз она всё же отъезжает вплотную к Сатору, заставляя того ойкнуть. В салоне повисает сонная тишина, прерываемая только клацаньем кнопок на телефоне Сатору. — Идзити, после того, как завезём Нанами, отвезёшь меня в банк. — Но Годжо-сан.. Время позднее, они давно закрыты. — Да что ты, мой милый наивный Идзити. Считаешь, ты единственный неудачник, вынужденный работать на меня сверхурочно? — Сатору сам чуть не давится саркастичностью тона, но продолжает считать особую нежность в сторону Мегуми недостаточно отомщённой. — Будем в банке через двадцать минут, — срывающимся голосом извещает Идзити, и Сатору довольно откидывается на кресло. Лёгкую ухмылочку притворяющегося спящим Нанами Сатору игнорирует.

***

— Спасибо, Годжо-сенсей. Но в этом не было необходимости. Мегуми как-то неприязненно смотрит на протянутый конверт. Типичный подросток: чуть взлохмаченный, с прыщом на пол носа, зато даже пижама у него брендовая, а на ногах — тапочки с пушистыми мордочками чёрных пёсиков — эксклюзивный мерч любимого мультика Мегуми, выпущенный в количестве одной штуки, с дизайном, который Сатору согласовывал лично. — Брось. Открывай. Разве твой мудрый учитель может упустить шанс побаловать своего ученика и одновременно обучить его важному навыку? По скептически приподнявшейся брови Сатору читает, что да, и ещё как, но Мегуми — мальчик воспитанный, и лишь молча принимает подарок. Аккуратно разрывает бумагу по линии перфорации, оставляя на конверте ровный ребристый след. — Я вообще имею право пользоваться картой, если она на ваше имя? Ни оголтелого восторга, ни загоревшейся в глазах жадности. Сатору наблюдает за реакцией, и с каждой секундой гордится Мегуми и своим опекунским талантом всё больше. У Сатору свои принципы. И по ним Мегуми не нужно учиться ценить деньги, потому что в них он никогда не будет нуждаться. А вот не быть падким на них и не давать богатству застилать себе глаза — навык актуальный. — Там бесконтактная оплата. Реквизиты у тебя, пароль в конверте. Что помешает? — Действительно. Спасибо, Годжо-сенсей. Обещаю распоряжаться деньгами грамотно. Мегуми отвешивает лёгкий поклон и снимает с телефона чехол, чтобы положить карту под него. Закончив, как-то неловко переминается с ноги на ногу, кидая на засобиравшегося Годжо многозначительные взгляды. Сатору пытается расшифровать их значение, но терпит неудачу. В глазах у мальца ничем не прикрытая просьба, но что ещё более дорогое он ждёт, чем собственный капитал на тринадцатилетние, Сатору не представляет. — Что такое, Гуми? Хотел ещё шариков, торта, аниматора? Ты только скажи, я организую. — Нет, — всего на секунду, краткую и сбивающую с толку, в голосе Мегуми слышится раздражение. А потом он перестаёт бегать взглядом по комнате и упирается им в Годжо, прямо и обезоруживающе честно. — Я хотел бы провести время с учителем. Знаю, у вас загруженное расписание, но сегодня важный для меня день. Даже если вы уделите мне хотя бы час — я буду очень благодарен. Сатору замирает. Слова бьют прямо в грудь мутным, неприятным чувством. Даже стыдно становится за карту, за игровую приставку. И за собственный забитый под завязку день. Сатору просто стоит и смотрит в эти вопрошающие саму его душу глаза, и судорожно перепроверяет расписание. Ничего не находит. Даже если опоздать на всё на свете. — Чёрт, Гуми, это.. — для верности он даже залезает в телефон, сверить расписание. Фактически, тот час, о котором просит Мегуми, Сатору уже выделил, чтобы завезти подарок и лично вручить его имениннику. — Если бы не чёртово собрание в клане, я бы, конечно, остался. Он обречённо смотрит на Мегуми, и у того тоже погасает взгляд. — Да, конечно. — ну малыш, не говори это таким убитым голосом! — У вас есть обязанности главы клана, вы и так пренебрегали ими слишком часто. Сатору удерживает его взгляд до самого последнего мига, пока тот не утыкается в пол, и Сатору теряет контакт. Сразу становится одиноко и безрадостно. Проблема не в том, что Сатору не хочет, а в том, что не может. В делах клана не спасает даже поправка на природное Годжо-разгильдяйство. И, чёрт, как сильнейший, Годжо ненавидит не мочь. Идея догоняет, стоит Мегуми развернуться, чтобы уйти в комнату. Сатору хватает его за руку и победно улыбается. — Я должен присутствовать, и я буду. Но я не обязан быть там один? — он с намёком склоняет голову. Ждёт от Мегуми ответа, запоздало осознавая, что жестоко предлагать мальчику, у которого день рождения и новенькие игрушки, поехать на собрание к скучным старым людям, которые долго и нудно будут обсуждать договоры, документы и испорченность современного мира. Но давать заднюю уже поздно. А, судя по загоревшимся глазам Мегуми, ещё и не нужно. — Мне нужно десять минут на сборы, — сдержанно отвечает Мегуми, но Сатору-то видит, как подрагивает уголок губ, сдерживая улыбку. Это зрелище настолько очаровательно, что Сатору не сдерживается, лохматит густую чёрную макушку. Мегуми даже не пытается увернутся, и даже, будто специально, тормозит подольше. — У тебя есть восемь. — Понял. В тот день Годжо выдвинул ультиматумы всем, кому нельзя, но отвоевал место Мегуми рядом с собой на всё собрание. И хотя оно шло несколько часов без перерыва, Мегуми доблестно просидел всё время рядом с Сатору, подливал ему стакан воды, и даже вел в блокноте какие-то записи, по которым потом в пух и прах разнёс все предложения Сатору. Сатору даже возобновил собрание через пятнадцать минут после окончания прежнего, чтобы сразу же изменить предложение. И, конечно, чтобы поиздеваться над и без того измождёнными старейшинами, благо, против этого высоковоспитанный Мегуми ничуть не был. А потом они вместе срочно выехали к проклятию, и Сатору впервые увидел, как умело Мегуми управляется с шикигами. Крылья, молнии и два пушистых хвоста — Мегуми мелькал между ними так органично и умело, что Сатору фактически увидел оттиск будущего, увидел мага, на которого будут равняться другие, и, что важнее, будет равняться он сам.

***

Он даже за компьютером не умеет сидеть по-человечески. Раскорячился, вытянув одну ногу по полу параллельно столешнице, а другую подогнув к себе, чтобы лежать подбородком на коленке. Пальцы резво скачут над клавиатурой. Руки не касаются стола кистями, так что кажется, будто тихий перещёлк клавиш рождается сам по себе. Годжо за этот стол будто приклеили, как наклейку. И сколько его по контуру не обрезай, всё равно выглядит чужеродно. Искусственно. Как ни посмотри, а в общежитской комнате Годжо для него самого слишком мало места. Хотя и потолки высокие, и мебели почти нет, позволяя свету и воздуху творить приятный уют. Кровать, разве что, огромная, такая, что если Мегуми перекатится по её ширине с бока на бок, то получится ровно пять полноценных оборотов. Для Мегуми в комнате Годжо места слишком много, но, как ему думается, когда они оказываются в ней вместе, то компенсируют нестыковки. Щелчки клавиатуры становятся нетерпеливыми и раздражёнными. Мегуми поднимает взгляд, замечая на чужой холке ярко выделившиеся очертания позвоночника. И затылок, который скоро снова нужно будет побрить машинкой. — Годжо-сенсей, час ночи. Годжо отталкивается ногой от ножки стола, поворачиваясь на вращающемся стуле так, что Мегуми становится видно кислое лицо со следами недосыпа и чёрные очки, от усердия перекосившиеся набекрень. Весь Годжо-шарм и элегантность уходят от него, стоит ему надеть пижамные штаны с медведями и домашнюю измятую футболку. Остаётся только трогательная лохматая макушка, смешное выражение лица, едва заметная белёсая колючесть по линии челюсти. На Мегуми такие же, как у него, штаны с медведями, только размером меньше. И лохматость с усталостью. Только лицо чистое даже без бритвы, что в очередной раз напоминает о тринадцати годах разницы. Мегуми показательно вкладывает в книгу закладку и откладывает на прикроватную тумбочку. Сатору наблюдает за ним секунду, а потом с разочарованным стоном поворачивается обратно к компьютеру и принимается клацать клавиши яростнее прежнего. — Я почти закончил. Можешь идти, если устал. — Почему вы вообще сами разбираете документы? Сатору показательно громко щёлкает мышкой. — Потому что есть такое понятие, как уровень секретности. И с тем уровнем, который есть у этих бумажек, только я, как глава чёртова клана, могу разобраться. Он говорит устало, без привычного азарта или веселья. А Мегуми в противовес ощущает укол строптивости. — Клан Годжо не способен предоставить вам компетентного помощника? — Клан Годжо сам по себе не та организация, которой я доверяю. Прошуршав одеялом, Мегуми выскальзывает из кровати. Не пытаясь приглушить шаги, подходит к Годжо со спины и заглядывает в экран. Вчитывается. Сердцебиение учащается — всего на мгновение. Но Годжо даже плечом не ведёт, чтобы его отодвинуть. Только голову задирает, хрустнув сразу всеми позвонками, и принимается внимательно наблюдать, как Мегуми скользит взглядом от строчки к строчке. — Что думаешь? — Что это какая-то сложная схема денежных махинаций. — Умница, с первого попадания. Формальный статус главы, это, конечно, хорошо, но в делах, где замешаны деньги, одного только статуса может быть недостаточно. — Я думал, ситуация с кланами не такая напряжённая? — Дело не в противостоянии. Скорее, я наконец решил обезопасить себя, с чем и так слишком затянул. Вот, кстати. Это для тебя. Он роется в кипе бумаг и выуживает одну для Мегуми. Тот возвращается на кровать, чтобы вчитаться, а Годжо пока закрывает папки и выключает ноутбук, оставляя на столе кавардак из тут и там расклеенных стикеров, скомканных бумажек и обрывков листиков. Постанывает от облегчения, когда потягивается, разминая суставы. А Мегуми читает и читает, серьёзно взвешивая каждое слово. — Если вы этого хотите, я согласен. — Тебе самому придётся с этим разобраться, я только предоставлю юриста и адвоката. Справишься? Мегуми поднимает глаза. В детстве его хобби было штудировать договор по опекунству, который Годжо заключил с Зенинами, а сейчас он с удовольствием ходит на школьный кружок права. После согласного кивка лицо Годжо разве что не светится от довольства. — Ну и отличненько. Тогда давай спать? — Да, давайте. Спокойной ночи, учитель. Годжо выключает свет, а Мегуми, удостоверившись, что Годжо выключил компьютер и поставил телефон на зарядку, неслышно выскальзывает из комнаты. В прощальном взгляде Сатору всегда читается какая-то мысль, но Мегуми игнорирует её. Выходит и сворачивает в сад, не дожидаясь, пока с другой стороны щёлкнет замок. Они живут не так далеко друг от друга, и Мегуми знает коридор, через который добраться можно быстро и незаметно. Свою книгу он так и оставляет на тумбочке в комнате учителя. Всё равно, едва загорится рассвет, Мегуми туда вернётся.

***

Юджи напряжённо озирается. Кабинет сияет роскошью: мебель из полированного дерева, длинный стеклянный стол, над которым возвышается дорогущий проектор. Каждая деталька буквально кричит, что Юджи со своей вырвиглазно-красной толстовкой и подранными джинсами не вписывается в атмосферу. Но он ведь не знал, что им придётся вот так прервать прогулку и зачем-то ехать в банк! И не просто банк, чёртов центральный филиал! — Они даже мини-бар организовали, — не то ноет, не то восхищается Юджи, и тянется к изящным стаканам. Сидящий рядом Мегуми тут же больно шлёпает его руку, и Юджи ничего не остаётся, кроме как угомониться. В конце концов, именно документы Фушигуро заставили девушку на ресепшене заулыбаться с утроенным радушием, а после и вызвать разодетого в дорогущий костюм консультанта, который, рассыпаясь в отлично отрепетированном гостеприимстве, проводил их в этот кабинет. Юджи пока держит вопросы при себе, хотя спросить есть что. Например, зачем учителю звонить Мегуми и просить срочно посетить это место. Или почему Мегуми так спокойно восседает в этих претенциозных креслах, будто бывает в такой роскоши регулярно. Может и не случайность, что Мегуми даже в повседневной жизни предпочитает строгие брюки с рубашками? Если подумать, в окружении Юджи есть ещё один такой человек, и это учитель Годжо. — Мне нужно уладить одно дело, связанное с финансами учителя, — сжаливается Мегуми, когда Юджи от бесплотных попыток унять любопытство изъёрзывает уже всё кресло. Похоже, только дорогая кожа удерживает оное от противного скрипа. — Это быстро. А потом вернёмся в кино. — Финансы учителя? А я и не знал, что у вас с ним такие отношения. — Какие — такие? — тому, как Мегуми ощетинивается, Юджи не верит ни секунды. Ведь когда Фушигуро злится по-настоящему, у него на переносице собирается складочка, и губы кривятся к левому углу подбородка. Сейчас же лоб гладкий и губы просто напряжены, а не перекошены. Словно Мегуми пытается спрятать эмоцию. И отчего-то Юджи кажется, что эмоцию положительную. — Близкие? Доверительные? Я вот не могу представить, что Нанами-сан доверит мне свои банковские счета. — Ты прав. Я даже не представляю, как доверяю тебе свой кошелёк. — Эй! Мегуми уворачивается от шутливого подзатыльника. Лицо его расслабляется, он сдаётся будто, и даёт улыбке растянуть губы. Юджи смеётся тоже, чтобы не спугнуть, и воровато любуется улыбкой. Мегуми так редко улыбается! Глядя на него или на Нобару, так вообще никогда. Даже сейчас он отводит взгляд, едва остановившись им на Юджи, и как-то мечтательно заглядывает в пустоту, словно вспоминает образ того, кому она обращена на самом деле. Юджи не завидует. Ну, разве что самую чуточку. — У учителя нет времени решать такие вопросы. Поэтому я и носился с оформлением полной дееспособности, а потом и доверенности. Теперь в его делах есть хоть немного порядка. — Чего?! — у Юджи чуть глаза из орбит не вылетают. — Погоди, то есть ты можешь творить от его имени всё, что захочешь? И, типо, тебе ничего за это не будет?! — А что должно быть? — Мегуми закатывает глаза, всё же начиная раздражаться. — Я же не идиот, портить наши с учителем дела. Юджи подвисает на последней фразе и в этот момент консультант проходит в кабинет с кипой документов, предлагая приступить к делу. Юджи даже удивляется, что ему позволяют присутствовать — от озвучиваемых сумм у него голова идёт кругом и вспоминаются все фильмы, в которых в подобной ситуации таким, как он, персонажам сразу же подсовывают бумагу о неразглашении. Однако Мегуми это не волнует. Он не спрашивает почти, скорее раздаёт указания и, подписав всё, кроме одной бумаги, которую отправляет на исправление, благодарит мужчину за работу. Юджи смотрит на него так, будто никогда не знал. Да черт, так и было! Такой серьезный и взрослый в свои семнадцать Мегуми, который распоряжается деньгами Годжо Сатору, как своими собственными— это совсем другой Фушигуро. И Юджи немного завидно, ведь даже дураку очевидно, для кого Фушигуро становится таким на регулярной основе.

***

— Может, останешься? Меня ближайшую неделю не будет в Техникуме. Он почти мурчит, предлагая это. Белые волосы на белой подушке, в белом мягком свитере, который Мегуми лично забрал у Идзити после стирки. Годжо весь сейчас — белоснежный и нежный. Как безе, на которое надавишь, и оно тут же сломается. Только Мегуми продолжает убеждать себя, что он не падок на сладкое. И что каждый, кто решится надавить на учителя — сломается первым. — Ничего, вы справитесь. Спокойной ночи, учитель. С каждым разом его прощальный взгляд всё более цепкий. С каждым разом Фушигуро всё сложнее закрыть за собой эту дверь, но сегодня он справляется.

***

Сатору не обижается на Маки. Или на Утахиме. Положа руку на сердце, он не обижается даже на Ягу. Его превозносили с самого детства, так что, наверное, это естественно, что его не особо задевают оскорбления. Придурок? Пожалуйста, проявите воображение. Упрямый баран? Ну и где они не правы? И всё же, после окончания соревнований он предпочитает задержаться на крыше с Мегуми, а не праздновать победу с шипящими у него за спиной коллегами и студентами. Такой вот он напыщенный индюк, да. Может себе позволить? Мегуми прижимается к нему со спины, не предупредив даже дыханием. Напряжённое и вычурное объятие, потому что в порыве руки легли неудобно, но поменять позу — неловко и не хватит решимости. Так и остаётся стоять, неудобно и странно. Сатору озирается. — Мегуми? — руки сжимаются сильнее, и Сатору замирает под объятиями. Чтобы отключить бесконечность, даже сил не ушло — Мегуми та пропускала на давно выработанном автоматизме. — Что это с тобой? Не помню за тобой тактильности? Или твоему учителю наконец удалось растопить твоё холодное сердечко? — Сатору хочется потрепать его по макушке, но он стоит неподвижно. Только словами играется по давно отработанному сценарию и ждёт положенного в такой ситуации "заткнись", или "придурок", или же красноречивого прекращения объятий. Но Мегуми продолжает стоять вплотную, крепче сжимает Сатору плечи, но хоть дышать начинает, так что воздух щекочет шею. Если честно, за последние месяцы у Сатору не было контакта с живым человеком ближе этого. А контакта с Мегуми по инициативе Мегуми — вообще никогда. Поэтому вдруг становится так тревожно? Минута уходит за минутой, а Мегуми так и стоит неподвижно и безответно. Лёд пробегает по коже, улыбка пропадает. Что, чёрт возьми, происходит? — Мегуми, всё в порядке? Это немного пугает... — А ты в порядке?! — выплёвывает Мегуми и вдруг усиливает хватку. Вжимается носом в затылок, чуть ведёт лицом, устраиваясь — а Сатору едва не каменеет от щекотного и слишком интимного прикосновения. — Лицемер! Улыбаешься им всем. На полную выкладываешься, чтобы мы могли прожить подольше. А они только и могут.. Тц! — от хватки Мегуми начинают болеть кости, но Сатору не предпринимает ни малейшей попытки его оттолкнуть. В голосе младшего читается неприкрытое раздражение, а дыхание набегает на кожу, как потоки жара от занимающегося пожара. — О ком ты? — О Техникуме, идиот, — на Мегуми Сатору не обижается тоже. В мальчике всегда это было — когда эмоции затапливали его, его слова становились острыми. Только вот его оскорбления воспринимаются иначе. За "идиотом" скрывается "почему не сказал мне сразу?", за "придурком" неумело зашифрованное "спасибо, что выручил". Нужно прожить с человеком всю жизнь, чтобы научиться различать оттенки этих посланий. Но что Мегуми пытается сказать сейчас, до последнего ускользает от Годжо. — Они только и делают, что потешаются над тобой. А управление ещё ни разу и пальцем не пошевелило, чтобы тебе помочь. Только и делает, что ставит палки в колёса. Тебе самому-то не надоело?! — Боже, Мегуми, — наконец всё становится на свои места, и Сатору всё же отцепляет ученика от себя. Размыкает руки, подтаскивает по боку, чтобы поставить перед собой. Тот смущенно отпрянывает, только вот старший отпускать не собирается. Откровение на откровение, так ведь должно быть в мире, который Сатору хочет построить? — Не знал, что тебя заботят такие вещи. Это приятно. — Отпусти, — теперь, когда Сатору смотрит прямо на него, решимость мельчает с каждым мгновением. Хорошо, что у Годжо её с лихвой. Он скользит ладонью выше, и, сжав запястье, тянет Мегуми на себя, так, чтобы тот одну руку положил ему на плечо, а другую на талию. На манер танца, пока не захочешь это превратить в нечто иное. В объятия, в случае Годжо. — Ты первым хотел обнимашек. Если не струсишь, открою тебе маленькую тайну, которая развеет твои переживания. Мегуми смиряет его улыбку скептическим взглядом. Его руки, которые Сатору всё ещё не отпускает, напряжены, а на щеках отсвечивает едва заметный румянец. Сатору так рад ловить его, пока гены не сыграли своё и Мегуми не разучился вот так незамысловато выдавать собственные чувства. — Чего ты хочешь? — Иди ближе. — Я и так вплотную, издеваешься? — Не нервничай так. Простые человеческие объятия. Я учил тебя в детстве. Давай, со спины же получилось? — Я вспомнил, почему ты всех раздражаешь, на этом закончим. — А вот сейчас ты задел мои чувства! — Чёрт возьми, ладно! Похоже, ему требуется вся его решимость и раздражение, чтобы сделать последний шаг, но он всё же его делает. Укладывается щекой под ключицу, зажмуривается. Руку, которую Сатору удерживал у себя на плече, приходится убрать — не рассчитал по росту. Но Мегуми быстро справляется с проблемой, пролазит под мышку, прижимает Сатору в себе, надавив на лопатки. Тепло. Это естественно, что прикосновения тёплые, но когда очень долго никого к себе не подпускаешь, даже это становится своего рода откровением. Сатору обнимает жёсткие плечи, носом утыкается в макушку — интересный аромат, не типичные мужские шампуни, а привкус чего-то ягодного. Так просто — а дышать становится проще. И даже внезапно возникший холод истаивает, сменясь довольством. Если Мегуми каждый раз будет так его ободрять после инцидентов в Техникуме, Годжо готов сам их устраивать, и даже платить студентам, чтобы те его оскорбляли. — Говори тайну, — бурчит Мегуми, и его голос больше не дребезжит раздражением. Это радует больше положенного. Вообще вся эта ситуация по странному приятная и волнующая, и Сатору позволяет себе расслабиться, потираясь носом о волосы Мегуми. В самом деле, что это за приятный аромат? — Я рад, если мои коллеги и ученики могут посмеяться надо мной. Это значит, что они не побоятся вправить мне мозги, если я сверну куда-то не туда. Понимаешь? Мегуми размышляет пару мгновений. Он не вздрагивает, когда Сатору в попытке узнать запах задевает носом ухо, и никак не пытается отстраниться, когда Сатору удобнее прижимает его к себе за плечи. Наоборот, тоже отпускает себя, гибко подстраивается под тело Годжо плечами, чтобы только бесконечность и могла разделить. Сатору даже начинает жалеть, что объятия застали их на крыше Техникума, а не где-нибудь в комнате, на удобном диване. Разве Сатору о многом просит? — Даже если сложить нас всех вместе, на роль предохранителя мы не тянем. Ты можешь просто... Переступить нас. У тебя достаточно сил, чтобы уничтожить весь этот мир. — Осторожнее, Мегуми. Человек, который говорил мне то же самое, в итоге предпринял такую попытку. Мегуми сконфуженно жмётся ближе. Лбом утыкается под подбородок, и там отпечатывается бархатное тепло. Когда он говорит в следующий раз, его голос звучит просяще. — Всё равно не позволяй им держать себя за дурака. Или не позволю я. — Мегуми вырывается из объятий и отходит, больше не показывая Сатору лица. А Сатору так и стоит, ощущая, как от него оторвали важный кусок естества. — Поздно. Я обещал помочь Итадори с домашним. Сатору отпускает его, пытаясь разобраться в ощущениях. Такая забота ощущается иначе, чем когда Мегуми тратит его деньги, подписывает за него документы или помогает выбрить затылок. Словно в кои-то веки это не касается Годжо-сенсея, но однозначно касается Сатору. Сатору, которому даже не обязательно быть Сильнейшим, чтобы о нём заботились.

***

— Эй, Гуми, — мягкий голос застаёт Мегуми у самой двери. Мегуми даже не успевает себя остановить, оборачивается, прекрасно зная, что Сатору попросит. — Может, останешься? Последний шанс побыть вместе до отъезда заграницу. Мегуми чувствует, как у него начинают алеть щёки. Невысказанное, то, чем Годжо провожал его каждый день, и что Мегуми отчаянно игнорировал, лишь бы сохранить самообладание, теперь обнажённое валялось на поверхности и манило, манило… Будто Мегуми не знал, что дни его упрямства сочтены. Будто не чувствовал, что сегодня сил закрыть дверь ему, наконец, не хватит. Он замер в нерешительности, не желая отказывать и боясь соглашаться. Выбрал нечто среднее: — Я пинаюсь во сне. Смех Годжо рассыпался по комнате, словно колючий бисер, готовый впиться в ноги, если решить пройтись по нему босиком. — Обещаю не лезть на твою половину кровати. — И с каких пор у меня есть своя половина? — С той же, с какой у тебя своя полка в шкафу, и личная библиотека на тумбе? Годжо улыбается мягко-мягко, и не дождавшись от Мегуми однозначного отказа, откидывает в сторону одеяло. И Мегуми просто ложится туда. Забившись на самый край, натягивая на себя строго только краюшек одеяла. Слушает, как Сатору улыбается, но не пытается перелечь ближе. — Я плохой учитель, если не хочу, чтобы Мегуми спал где-то вне моей постели? И долго смотрит на Мегуми сквозь темноту, любуясь яростными, дикими всполохами, которыми обратилась его проклятая энергия всего от пары слов. Он засыпает первым, пока Мегуми пол ночи ведёт переговоры с сердцем, чтобы перестало так яростно стучать, и глазами, чтобы перестали любоваться. На утро Мегуми просыпается один. На том же месте, без следов того, что Сатору посягал на него во сне. Только одеяло подправлено так, чтобы Мегуми был хорошо укрыт, а на тумбочке поверх книги лежит записка, сложенная в привычное Годжо-письмо с наскоро нарисованной мордочкой с повязкой. "Уехал в командировку. Напиши, как встанешь :З И жду фотку завтрака!" Комната слишком большая, и Мегуми в ней слишком маленький. Но этот простор не вытесняет, лишь принимает побыть, пожить, может, даже остаться. И Мегуми наводит порядок, как наводил бы у себя, а вечером возвращается, без необходимости прежде зайти в свою комнату. Годжо прав — у него есть своя полка. И на ней всё необходимое, всё, что люди обычно держат у себя дома. И только тогда Мегуми понимает, что уже давно живёт с этим человеком. И хочет жить всегда.

***

— У вас вот тут, — Мегуми, не касаясь, тычет в левую щёку. — Не добрили. Нет, дальше. Нет же. Помочь? Предлагает уверенно, но смотрит так, будто просит что-то незаконное. Осквернить святыню, например. Будто впустив его раз в свою жизнь, Сатору не дал ему разрешения на всё и сразу. Два дня назад именно Мегуми ровнял ему причёску. А пол часа назад они чистили зубы у Сатору в ванной, гипнотизируя друг друга через зеркало. Хотя да, нож к горлу Мегуми ему ещё не приставлял. — Давай. Тащи всё сюда. Мегуми кивает. Кадык дёргается, и губы сжимаются характерно. Он сбегает в ванную, гремит там чем-то, вызывая беззлобную улыбку Годжо. Едва вернувшись, нетерпеливо облизывает губы. Годжо послушно задирает голову, позволяя намазать себя гелем, а после и пройтись по углу челюсти бритвой. У него так часто, волоски светлые и незаметные. Да и острота зрения не та, когда свет лишь отвлекает от движений проклятых энергий. У Мегуми не дрожат руки, только дышит он, будто запас вздохов ограничен. И глаза сосредоточенные, тёмные. Годжо не сразу вспоминает, что Мегуми уже в том возрасте, когда может желать другого человека. Осознание острее бритвы и тяжелее воздуха между ними, так что Сатору сглатывает тоже, заставляя Мегуми чуть нерешительно одёрнуть руку, но сразу после, видимо, заволновались под изумленным взглядом учителя, ускорить процесс. — Готово. — Проверил? Ничего не осталось? — Видного — нет. — А не видного? Проверь, — и кивает на руку Мегуми, подставляя щёку. Его дыхание пропадает окончательно. Мегуми трогает нежную кожу подбородка и щёк, замирает, изумленный, с глазами, распахнутыми, как у Бемби. Глупыш. Сатору не ждёт, когда он оторвёт руку. Связывает его пальцы и целует раскрывшуюся навстречу ладонь, пахнущую его гелем для бритья и водой. — Спасибо, Гуми, — улыбается, стараясь быть нежным, а не хищным. Блеск в глазах Мегуми неописуемый. Жаркий, жадный. Принимающий решение, а не праздно созерцающий, ведь Мегуми давно не мальчик. — Я собираюсь повысить свой ранг. Выдвинете меня? — голос не дрожит и не срывается. Чуть прерывается от недостатка дыхания. Годжо это нравится. — Конечно. Давно пора. Сатору берет руку Мегуми обеими ладонями и, не торопясь, выцеловывает дорожку от запястья к локтю. Жёсткость сменяется мягкостью, когда Мегуми расслабляется. Доверяется? Сатору помнит этот бархат, таким же на ощупь было лицо Мегуми, когда они обнимались на крыше. Добравшись до сгиба, Сатору отрывается убедиться, что Мегуми напряжённо красный. И только довольно усмехнувшись, наконец разгибает его руку и чмокает в нежное место, где под кожей зеленеет венка. Мегуми вздрагивает так сильно, что Сатору теряет его руку. Молчание и затишье обрываются резко и окончательно. Теперь Мегуми дышит громко, сорвано, а взгляд бегает по комнате, вычисляя вероятности. Сатору терпеливо ждет. И на тихое, но такое откровенно жаждущее "можно?" с готовностью подаётся к губам Мегуми, целуя их первым. Они едва успевают попробовать вкус губ друг друга, когда у Сатору звенит телефон. Экстренный звонок, они оба знают и ненавидят эту мелодию. Сатору шипит от раздражения и отстраняет Мегуми, проверяя номер. — Чёрт. Чёрт! Прости, малыш. — Да. Я понимаю. Не смейте срываться на Идзити, это его работа. Сатору нежно гладит его лицо, одним взглядом обещая, что они не закончили. Подскакивает, начиная быстро натягивать форму. Свободный конец в замок, потянуть собачку, борясь с тлеющей жаждой в пальцах. Это не первый раз, когда им нужно время, и ничего не случится, если они отодвинут этот миг на попозже. Мегуми ловит его за руку, уже когда Сатору готов выскользнуть из комнаты. Вжимает его в дверь, словно ведомый проклятием — и Сатору даже не успевает удивиться жаркой твёрдости, упёршейся в бедро. Пальцы Мегуми давят на подбородок, в рот вламывается его язык, грубо и абсолютно неумело измазывая в своём тепле и слюне. Это длится всего несколько мгновений, но Сатору успевает прогореть до пепла. Его Мегуми такой вкусный. Но он отстраняется, оказываясь далеко так же стремительно, как до этого оказался ближе. И слюну с губ они слизывают синхронно, безбожно зависая друг на друге на ещё одну долгую секунду. — Увидимся вечером? — Нет. Сразу же, как я освобожусь. Мегуми робко улыбается и кивает. В тот день случается Сибуя, так что, формально, Сатору не нарушает обещания. Разве что клянёт себя за самонадеянность: было бы всё иначе, согласись он увидеться вечером? А ещё благословляет Мегуми за смелость. Потому что пережить безвременье оказывает легче, если вспоминать вкус его губ и их обжигающее тепло.

***

Сатору не помнит, когда в последний раз на лице Идзити читалось такое облегчение. Он даже субординацию нарушает, пытаясь обнять Годжо, только вот бесконечность не пропускает, и помощнику приходится ограничиться счастливой улыбкой. Сатору всё равно одобрительно хлопает его по плечу. После заключения, в котором главной пыткой стало отсутствие общения, он рад видеть любого живого человека, чьи кости ещё затянуты кожей. И да, он рад видеть Идзити. Даже вот так, у наскоро сооружённого памятника Нанами и других магов, погибших в Сибуе. Потому что, вопреки всему, тот не поддаётся сентиментальности момента. Быстро и чётко объясняет про запрет распечатывать тюремное царство и возобновившиеся приказы о казнях. Без подсказок подробно докладывает про Мегуми, который организовал сопротивление, и, даже будучи поглощённым Сукуной, успел найти способ распечатать Годжо. У Идзити больше не дрожит голос, и рубашка не липнет к влажным подмышкам. Только глаза продолжают быть искренними и открытыми, доверчивыми, да, но отнюдь не от глупости. Забавно увидеть, как смертельная опасность может изменить простого человека. Годжо пытается понять, доступно ли ему такое же изменение, когда Идзити передаёт ему свёрнутую в письмо бумажку с кривоватыми изображениями двух гончих на обороте: чёрной и белой. У чёрной настолько острые брови, что она выглядит разозлённой до бешенства, а у белой глаза придурковато-большие и улыбка на всю морду. Сатору смеётся непозволительно долго, прежде чем открыть. Мегуми вот тоже изменился. Это видно по заострившемуся почерку, по чётким указаниям и тому, как он больше не спрашивает у Годжо разрешения. Сколько на момент письма они не виделись? Пол года для Мегуми и неизмеримая вечность для Сатору. Сложи, и что получится? Мегуми, без Сатору вынужденный принимать собственные решения, наконец расправил крылья. Разве они поместятся в комнате Сатору? Достаточно ли будет переехать в новую, побольше, для них двоих? Или, чтобы остаться с ним, Годжо придётся оторвать собственные крылья в борьбе за последнее, самое грандиозное изгнание в своей жизни? — Вы снова с нами, и теперь у нас есть надежда. Эта идея и помогала Фушигуро бороться всё это время. — напоминает Идзити, и Годжо нейтрализует письмо техникой. — Значит, поборется ещё немного, — голос отдаёт сталью, и Годжо не пытается его сгладить. Улыбка выходит маниакальной. — Этот жадный мальчишка считает, что управление маг-мира изжило себя. Что думаешь, Идзити? — Что жертвы несчётные, но единственное, что они сделали — это вызвали Юту Оккоцу для устранения Итадори, — Идзити не опускает глаз, не говорит тише. Сатору ничего не может поделать: в глотке беснуется смех, слишком безумный и неуместный даже для Годжо Сатору. Его уже просили убить ради высшей цели, и он убил просителя. Но его впервые просят делать мир таким, каким он мечтает его видеть, и он убьёт, потому что крылья Фушигуро Мегуми слишком прекрасны, чтобы позволять кому бы то ни было их укорачивать.

***

Годжо больше не видит проклятую энергию, зато чётко видит реальность. Обычный мир, высвеченный фотонами, сжигающим потоком хлыщет на рецепторы, и Годжо теряется в этом свете. Этот мир белый. А ещё, местами, красный. Белизны больше слева, а вот справа всё стремительно чернеет. Годжо бы запустил обратную технику, возвращая сначала белизну, а потом и чёткость, но ничего не получается. Тело парализовано, энергия выходит из тела и испаряется. И только когда знакомый бархат прикасается к лицу, Годжо ощущает вязкую тёплую влагу в которой повязло тело. — Ты не умрёшь! — голос Мегуми плачет, а Годжо лишь улыбается тому, что его семья наконец рядом с ним. — Мы не закончили! Ты обещал! Лжец! Мы должны были продолжить, когда ты освободишься. Это слишком сентиментально — закончить вот так. На руках у лучшего ученика и любимого мальчика. В окружении других учеников и доверенных лиц, которые пошли с ним, когда он попросил поддержки. Поняв, наконец, что чёртов мир ошибался, и не каждому магу придётся шагнуть в смерть в одиночестве. Жаль, что Годжо не может говорить. Наверное, на прощание он сказал бы что-то вроде: "Вообще-то, твоего отца пришил я. А потом завалил Зенинов деньгами, чтобы тебя отдали. Твердил им, что ты лишь моя инвестиция, скрытое оружие. А оказалось…". Голос Мегуми размывается. Годжо больше не разбирает слов, зато продолжает слышать интонации. Они как успокаивающая музыка — погружаются вместе с ним в темноту, у которой нет плотности или температуры, в которой тихо и нет запахов. Разве что отчего-то по кончикам пальцев скользит что-то похожее на собачий мех, а потом чешую, и ещё перья, а под конец мягкую короткую щёрстку незнакомого зверя. Голос Мегуми пропадает, и Годжо верит, что умер. До момента, когда темнота распахивается, подобно двери, и свет вновь обжигает его нестерпимой болью.