Ты же не сможешь, верно?

— Пойдём, пойдём! — раздавался звонкий голос Габриэллы, которая с радостным нетерпением тянула Гедеона за руку в свою комнату. Старший Хитклиф вовсе не возражал и послушно следовал за своей младшей сестрой. Дом был наполнен уютной тишиной, оставшейся после позднего обеда. В воздухе ещё витал слабый запах свежей выпечки, а посуда на кухне звенела под руками Сильвии. Когда они поднялись по лестнице и вошли, Габриэлла вежливо подвела брата к низкому столику и предложила устроиться поудобнее. Гедеон опустился на мягкий ковёр и спокойно стал ждать, наблюдая за ней. Увидев, с каким энтузиазмом Габи вытаскивает из ящика свою детскую косметичку, лицо Хитклифа заметно смягчилось — будто все заботы дня растворились в её улыбке. — Я заплету тебе косички! — с восторгом воскликнула девочка, держа в одной руке сверкающую резинку, похожую на крылья бабочки, а в другой — яркую детскую помаду. Гедеон слишком сильно любил свою сестру. Даже его сдержанное, словно закованное в лёд сердце начинало таять при виде её сияющих глаз. Отказать Габриэлле было просто невозможно — и не нужно.

***

Наконец, спустя двадцать минут весёлого хихиканья, Габриэлла удовлетворённо откинулась назад — работа была завершена. Гедеон поднялся с пола, потянулся, а затем наклонился, чтобы крепко обнять сестру. — Это прекрасно, Габи. Сдержанно улыбнувшись, он медленно снял одну из резинок, распуская забавные косички, которыми была усыпана вся его голова, оставляя после себя лёгкие волны на волосах. Коротко попрощавшись с Габриэллой, Гедеон направился в свою комнату, мечтая об отдыхе после тяжёлого дня. Подойдя к двери, он открыл её — и замер. На его кровати, в полной темноте, лежал Люмьер. Лишь холодный лунный свет, пробивающийся сквозь окно, подчеркивал рельеф его спины и мускулистые руки. Гедеон несколько секунд просто смотрел на него, не веря своим глазам, пока раздражение не накрыло его с головой. — Что. Ты. Мать его. Здесь. Делаешь? — процедил он по слогам, сжимая кулаки так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Гедеон, не кипишуй, — лениво отозвался Люмьер. — Я пришёл к тебе. Сильвия сказала подождать в комнате, вот я и... жду. Хитклиф так и не включил свет. В полумраке закрыв за собой дверь, он разглядывал фигуру непрошеного гостя, которого в эту секунду больше всего на свете хотелось задушить. Его рука резко поднялась — в ладони вспыхнул тёмный огонь. И прежде чем Люмьер успел пошевелиться, книга с письменного стола с оглушительным грохотом врезалась в стену. Кажется, это услышал весь дом. — Вижу, ты сегодня особенно дружелюбен, — спокойно заметил Люмьер, поднимаясь с кровати. Он лениво потянулся, затем медленно подошёл к Гедеону, почти вплотную. — Отец снова свалил на меня кучу работы, — прошипел Хитклиф, закатывая глаза. Люмьер приблизился ещё, вплоть до того, что их дыхания почти соприкасались. Он медленно положил ладони на холодную талию Гедеона, будто проверяя, насколько далеко может зайти. Гедеон резко вдохнул, уже собираясь оттолкнуть его. Но что-то внутри будто зацепилось, заставляя замереть. Лёд под кожей и жар под рёбрами — всё смешалось, сбивая дыхание. Люмьер чуть наклонил голову, изучающе глядя в глаза Хитклифу, словно пытаясь считать с него мысли. Его пальцы слегка сжались на талии Гедеона, почти неощутимо — но достаточно, чтобы напомнить о себе. Гедеон стиснул зубы, не отводя взгляда, но и не делая шаг назад. Его сердце билось слишком громко, слишком быстро, как будто вырывалось наружу, предательски выдавая каждую эмоцию. — Ты дрожишь. Это от злости или от чего-то... другого? Гедеон не отвечал. Он чувствовал, как внутри что-то трещит, словно старый лёд под ногами. То ли злость, то ли ещё что-то, что он не хотел признавать. Он отвёл взгляд, но Люмьер, наоборот, шагнул ещё ближе, сокращая и без того призрачную дистанцию между ними. — Убери руки, — выдохнул он, но голос прозвучал неуверенно, почти сдавленно. Люмьер улыбнулся краем губ, не убирая ладоней. Его пальцы слегка сжали талию Хитклифа, оставляя после себя жгучий след тепла. — Скажи это так, чтобы я поверил, — мягко прошептал Люмьер, наклоняясь чуть ближе. Его дыхание обжигало кожу. Внутри Гедеона всё кричало — «толкни его, уйди», — но тело, как назло, не слушалось. Пальцы онемели, темный огонь в ладони потух, оставляя только жар, расползающийся по груди. — Я тебя ненавижу, — прошептал он. — Верю, — почти ласково ответил Люмьер. — Почти так же сильно, как хочешь. — Замолчи, — выдохнул Гедеон, но в его голосе не было угрозы — лишь отчаянная, глухая мольба. Внутри всё сжималось в плотный, пульсирующий узел — гнев, тревога, что-то иное, незнакомое. Буря, запертая под кожей, готовая вырваться наружу. Его взгляд метался: от пронзительных глаз Люмьера к собственным ладоням, дрожащим от сдерживаемой материи и ещё одного, куда более пугающего чувства — желания. Люмьер провёл пальцами по его боку — медленно, как будто испытывая терпение. Скользнул вверх, до рёбер, оставляя за собой тепло, которое жгло сильнее, чем любой огонь. — Хочешь толкнуть меня? Сделай это, — прошептал он, голос мягкий, почти дразнящий, — Но ты ведь не сможешь, верно? Гедеон стиснул зубы. Пальцы дрожали, кулаки сжались до боли. Всё внутри горело — злостью, страхом, желанием. Ему нужно было прекратить это. Прекратить его. Он резко поднял руки и с силой толкнул Люмьера в грудь. Люмьер пошатнулся и с глухим стуком рухнул на кровать. Простыня смялась под его телом, светлые волосы растрепались, глаза сверкали дерзко, почти жадно — он словно наслаждался каждым мгновением. Лежал, тяжело дыша, будто Гедеон только разжёг в нём огонь. Гедеон шагнул ближе. Он встал между раздвинутых ног Люмьера, свисающих с края кровати, подался вперёд, нависая над ним, словно знал, что именно теперь у него вся власть — и что она опасно ускользает. Люмьер смотрел снизу вверх. Его губы были приоткрыты, взгляд затянутый дымкой чего-то недосказанного. На шее пульсировал тонкий нерв, выдавший внутреннюю дрожь. Воздух между ними дрожал, как натянутая струна — горячий, тяжёлый, натянутый до предела. Комната застыла во власти тишины, нарушаемой лишь их дыханием — сбивчивым, обжигающим, будто они давно уже перешли черту, но отказывались признать это. Гедеон провёл языком по пересохшим губам. Сердце колотилось в груди с такой силой, будто пыталось вырваться наружу. Он смотрел на Люмьера, и с каждой секундой в нём нарастало что-то дикое, непреодолимое — как жажда, которую невозможно утолить. Он поднялся на кровать, опираясь на колено, и медленно придвинулся вперёд. Ещё чуть-чуть — и его бедро почти коснулось паха Люмьера. Движения были размеренными, почти тягучими, как во сне, но напряжение между ними только сгущалось. Гедеон потянулся вверх, к лицу Люмьера, и застыл, затаив дыхание. Они были так близко, что воздух между губами дрожал. Казалось, одно движение — и всё рухнет. Или загорится. Его ладонь скользнула под ткань рубашки — уверенно, дерзко, словно никакого права на стыд уже не осталось. Пальцы медленно шли вверх, по коже — горячей, откликающейся на каждое прикосновение. Он чувствовал, как под ними сокращаются мышцы, как тело поддаётся, будто жаждет большего. Люмьер не отпрянул. Он лежал под ним, распластанный, с приподнятой грудной клеткой, тяжело и прерывисто дыша. Всё его тело — от полуопущенных ресниц до приоткрытых губ — словно безмолвно умоляло не останавливайся. Гедеон не выдержал. Резко склонившись, он накрыл губы Люмьера своими — жадно, почти яростно. Поцелуй вышел небрежным, будто в этом движении рвалась наружу вся сдерживаемая жажда, накапливаемая годами. Люмьер ответил так, словно ждал этого мгновения всю жизнь. Его руки поднялись и зарылись в волосы Гедеона, пальцы крепко сжали светлые пряди на затылке, будто опасаясь, что тот может отпрянуть. Язык скользнул вперёд — дерзко, смело, проникая в чужой рот, исследуя его, захватывая каждый миг, каждый вздох. Между ними не осталось пространства. Только жар. Только желание. Их дыхание смешивалось, разрывая тишину, будто каждый вдох был украден у другого. Гедеон не знал, кто из них ведёт, кто подчиняется — всё слилось в одну слепую потребность. Его ладонь, всё ещё под рубашкой, скользнула выше, к груди, чувствуя, как под пальцами стучит сердце Люмьера — быстро, отчаянно, почти в унисон с его собственным. Люмьер застонал — тихо, но не сдержанно, губы дрогнули под напором, словно он тонул и не хотел спастись. Его бёдра чуть приподнялись, и Гедеон почувствовал, насколько близко они были — насколько опасно мало оставалось до грани. — Чёрт… — выдохнул Гедеон в его губы, голос сорвался, хриплый, натянутый до предела. Он уже не мог отличить ярость от желания — всё сплелось в одно дикое, обжигающее чувство. — Почему ты всегда... Он не закончил. Люмьер вцепился в его волосы и резко притянул к себе, снова впиваясь в поцелуй — жадный, глубже прежнего, как будто хотел раствориться в нём до потери пульса. Гедеон отвечал на поцелуи срывающейся страстью — грубо прикусывая губы Люмьера, будто пытался выместить всё, что так долго копилось внутри. Ярость, усталость, страх — всё смешалось, обнажив его до самой сути. На языке остался вкус железа — терпкий, солоноватый, обжигающе знакомый. Вкус Люмьера. Вкус запретного, от которого уже нельзя было отказаться. Он подцепил край рубашки и рывком стянул её, отбросив куда-то в сторону. Сейчас это не имело значения. Люмьер лежал перед ним — раздетый, уязвимый, и всё же до неприличия красивый. Его грудь мерно поднималась и опускалась, а на коже поблескивали тонкие капли пота. Гедеон оторвал губы от чужих и скользнул ниже, оставляя горячие, влажные поцелуи на шее, ключицах, груди — словно отмечал его, как своё. Язык очертил сосок, и Люмьер судорожно втянул воздух. Тело Гедеона едва заметно дрожало, когда Люмьер опустил ладони к его талии. Пальцы неспешно скользнули вниз — и зацепились за ремень, туго перетягивающий его брюки. Люмьер дернул за пряжку, взглянув в глаза Хитклифа снизу — медленно, почти играючи, но взгляд его был насквозь серьёзен. Штаны с лёгким шелестом соскользнули с бёдер Гедеона и упали на пол, оставляя его почти обнажённым в тусклом свете комнаты. Он не остановился — не мог, не хотел. Люмьер застонал сквозь поцелуй, когда губы снова прижались к его шее. Его ладони легли на бёдра Гедеона, гладя кожу нежно, будто запоминали каждый изгиб, каждую дрожь. Гедеон продолжал осыпать поцелуями его шею, ключицы, грудь — оставляя тёплые, влажные следы, будто отмечая то, что теперь принадлежит ему. Его ладони медленно скользнули вниз, пальцы уверенно добрались до ширинки джинсов Люмьера. Он расстёгивал молнию неторопливо, с нарастающим напряжением, будто растягивал миг перед взрывом — и кровь будто закипала от предвкушения. Когда джинсы с шорохом соскользнули с бёдер, Гедеон не дал передышки. Его пальцы скользнули под резинку боксёров, и, стянув их вниз, он обнажил Люмьера полностью. Тот лежал перед ним, растрёпанный, разгорячённый, желанный. Спустившись немного ниже, горячий язык Гедеона ловко обвивил головку члена, пухлые губы слегка сомкнулись, медленно посасывая чувствительное место. Длинные прохладные пальцы помогали ему взять ещё глубже. Так, чтобы свести Люмьера с ума. Касаясь чужим членом своей глотки, Хитклиф еле заметно стонет, пока его тело заметно подрагивало. Уолдин сходит с ума, откидывает голову назад, кусая губы. От приятных ощущений, которые заставляют его ноги подрагивать, из его груди вылетают возбуждённые и томные выдохи. Гедеон тянул удовольствие, продолжая движения медленно, обводя кончиком языка вокруг. Хитклифу было приятно слушать как из уст Люмьера вырываться стоны, которые возбуждали ещё сильнее. Ему было приятно ощущать как на его затылке лежит рука, заставляя ускорять темп и выбирать ещё глубже. Гедеону нравилось чувствовать власть над Люмьером. Нравилось сводить того с ума, одним лишь прикосновением к его члену. — Гедеон — выдыхает Уолдин, — я скоро.. Он прерывается на громкий стон. Хитклиф ускоряет темп, вбирая то половину длины, то полностью. Он чувствует, как член во рту пульсирует, что заставляет его, быть ещё быстрее. Через некоторое время, он чувствует, как член подрагивается, и Люмьер кончает ему прямо в рот. Ещё некоторое время, он медленно вбирает в себя пол длины, а потом слизывает остатки спермы с головки. Отстранившись, Гедеон поднял взгляд на Люмьера сквозь полумрак, грудь тяжело вздымалась, губы вспухли от поцелуев. Он сглотнул, и медленно провёл языком по губам, не отрываясь от чужого взгляда. Люмьер поднялся на локти, глядя на него сверху вниз. Его дыхание было глубоким и уже более спокойным, грудная клетка поднималась с каждой затянутой, обжигающей тягой воздуха. — Ты… — начал было Люмьер, но его перебил внезапный стук в дверь. — Господин Гедеон, вы не спуститесь на ужин? Всё готово. Люмьер тоже может присоединиться, мы накрыли и на него, — раздался спокойный голос домработницы за дверью. Гедеон бросил быстрый взгляд на Люмьера. Тот выглядел немного растерянным, будто мир слишком резко вернулся к ним обоим. — Хорошо, — отозвался Гедеон. — Дайте нам минуту, мы скоро будем. Они оделись наспех, в полумраке, почти не глядя друг на друга — и уж точно не заботясь о том, как выглядят. Гедеон открыл дверь, и они молча спустились по лестнице в столовую. За столом уже сидели Габриэлла и Готье. Оба склонились над тарелками, не удостоив вошедших ни единого взгляда. Как обычно, Уильям Хитклиф был в отъезде — работа держала его подальше от дома и семьи. Гедеон занял своё место. Рядом, чуть сдержанно, сел Люмьер. Они начали ужин молча, будто между ними ничего не было. Ни прикосновений. Ни поцелуев. Ни чего-то большего. Но в следующую секунду молчание нарушилось — не словами, а выражением лица. Габриэлла медленно подняла глаза. Взгляд её метнулся от брата к Люмьеру — и застыл. Её лицо побледнело. Губы приоткрылись в беззвучном удивлении. Вилка выскользнула из её пальцев и с лязгом упала на тарелку. От неожиданного звука Готье вздрогнул и бросил на сестру обеспокоенный взгляд. Увидев, как та застыла, он проследил за её взглядом — и тоже застыл. На губах Гедеона всё ещё оставались размазанные следы той самой детской помады, которой Габриэлла накрасила его после обеда. А на шее и лице Люмьера — расплывчатые отпечатки поцелуев, тёплые, влажные, красноречивые. Помада размазалась по его коже, оставляя слишком узнаваемые следы. Молчание повисло в воздухе, густое, почти ощутимое — как гроза, затаившаяся перед ударом. — Гедеон?! — голос Готье прозвучал неожиданно резко. Он переводит взгляд на наставника, — Люмьер?! — в его тоне звенела не просто растерянность, а тревожное, почти паническое непонимание, будто привычный мир внезапно дал трещину и начал осыпаться. Гедеон застыл. Он не мог поднять глаз от тарелки, не мог вдохнуть. Всё внутри сжалось, как от удара. Он чувствовал взгляды на себе — один растерянный, другой остекленевший, полный немого вопроса. Люмьер, напротив, сидел спокойно. Его взгляд был прямым, спокойным — и почти вызывающим. Он не проронил ни слова, и тем самым сказал куда больше. Гедеон чувствовал, как в груди поднимается холод. Казалось, воздух стал густым и вязким, будто дышал он не лёгкими, а чем-то чужим и непривычным. Готье чуть приоткрыл рот — то ли в попытке что-то сказать, то ли просто от шока, — но слов не последовало. — Это не то, что вы думаете, — вырвалось у Гедеона. Торопливо, глухо, почти в панике. Сам не знал, зачем сказал это. Ложь, очевидная и жалкая. Или слабая надежда, что кто-то всё-таки поверит. Хоть кто-то. Люмьер тихо рассмеялся. Мягко, почти ласково. Его губы тронула та самая улыбка — не колкая, не насмешливая, а спокойная. — А мне кажется наоборот, — сказал он, не повышая голоса. — Это именно то. Гедеон резко повернулся к нему, с ужасом в глазах, как будто рядом с ним оказался кто-то совершенно чужой. Люмьер продолжал улыбаться — шире, свободнее, как будто для него всё это не катастрофа, а естественное продолжение того, что должно было случиться. — Ты с ума сошёл, — выдохнул Гедеон. — Что ты творишь, Люмьер? — Я? — тот едва заметно приподнял бровь. — Я ничего не делаю. Просто больше не вижу смысла отрицать очевидное. Разве не ты сам недавно делал мне ми… — Заткнись, — вырвалось у Гедеона. Слово разорвалось, как выстрел. Грубое, сорвавшееся с языка прежде, чем он успел подумать. Воздух в комнате тут же натянулся, как струна. Даже Габриэлла вздрогнула. Готье с шумом отодвинул стул, будто в следующую секунду собирался встать — защищать, спорить, кричать. Сам ещё не знал, что именно. Но Люмьер не шелохнулся. Лишь чуть склонил голову набок, всё с той же спокойной, почти мягкой улыбкой. Будто бы всё происходящее было для него не драмой, а лёгкой, неловкой сценой — и не стоило даже морщить лоб. Что-то внутри сорвалось. Грудь будто опоясало раскалённой лентой. Всё перемешалось — стыд, злость, страх, паника. И в следующее мгновение он сорвался. Рука дёрнулась — неосознанно, инстинктивно. Тёмная материя, давно копившаяся внутри, вырвалась наружу — стремительная, дикая, острая, как крик в темноте. Со стола с грохотом сорвалась тарелка, взмыла в воздух и с треском разлетелась о пол, осыпав всех осколками. На секунду застыло всё. Даже Люмьер. Гедеон смотрел на осколки, будто видел свои собственные руки, разбитые, обнажённые до костей. Потом поднял взгляд — на Габриэллу: бледную, с дрожащими пальцами у губ. Потом — на Готье, который больше не двигался, только тяжело дышал, сжав кулаки. Он резко отшатнулся, стул с грохотом опрокинулся за его спиной. Гедеон почти выбежал из столовой, как будто спасаясь от удушья. Дверь хлопнула, будто последняя точка — громкая, чужая, пустая. Где-то вдали послышался глухой стук — может, о стену, может, по лестнице. И снова — тишина. Люмьер всё ещё сидел на своём месте. Улыбка никуда не исчезла — она словно приросла к лицу, тень удовольствия и чего-то ещё. Он неспешно откинулся на спинку стула, скрестил пальцы и как будто наблюдал за чем-то, что разворачивается строго по плану. Готье перевёл на него взгляд — не злой, не обвиняющий. Просто растерянный. Он даже не знал, куда смотреть: на разбитую посуду, на сестру, или на наставника. — Ты... — выдохнул он и осёкся. — Вы правда… Он не закончил. Даже сам не знал, что хотел сказать. Слова в горле казались ненужными, глупыми. Всё было видно и без них. — Готье, — подала голос Габриэлла, еле слышно, — скажи отцу… скажи, что… — она споткнулась на словах и замолчала. Готье напрягся, но покачал головой. — Не надо, — сказал он тихо. — Мы… не будем говорить отцу. Хорошо? Он обернулся к Люмьеру. Тот, как ни странно, даже не пытался оправдаться. Только спокойно, почти тепло, посмотрел на них обоих. Будто видел не страх, не ужас, а нечто иное. — Не стоит, — медленно добавил Уолдин, впервые за вечер вставший с места. Его голос был удивительно ровным, без обвинения. — Правда. Не стоит рассказывать Уильяму. Он прошёл мимо осколков, осторожно, словно боялся потревожить ту зыбкую тишину, что зависла в воздухе. И замер у двери, где только что исчез Гедеон. — Спокойной ночи, Готье. Спокойной ночи, Габриэлла — произнёс он мягко, с тенью насмешки, но без яда. Голос его прозвучал так, будто вся сцена до этого — не более чем репетиция. — Отдохните. Завтра будет долгий день. Он позволил себе ещё один короткий взгляд на разбитую тарелку, на застывшую Габриэллу, на потерянного Готье — будто запечатывал в памяти картину, выстроенную строго по замыслу. И, не добавляя больше ни слова, повернулся и вышел из столовой, мягко затворив за собой дверь.