К звёздам сквозь трудности

                              

Любая дорога, по которой я шел,

приводила меня к тебе.

Пауло Коэль

      Ночной Сеул всегда был по-особенному прекрасен. Туман дымчатой пеленой накрывал город и окутывал его в свои прохладные объятия. Небо попрощалось с солнцем и пригласило к себе в гости звезды, что густо осыпали его. Даже воздух становился другим. Свежим. Сладким.       Сизый сигаретный дым нечёткой витиеватой струйкой поднимался ввысь и плавно растворялся в воздухе. Прохладный июльский ветер трепал волосы, заставляя ёжиться и крепче обхватывать себя за плечи. Но уходить с балкона совершенно не хотелось.       Дышать свежим воздухом в одной лишь футболке и домашних шортах — явно плохая идея. Простудиться и сорвать график концертов из-за осипшего голоса было бы эгоистично по отношению к группе. По-хорошему бы набросить на плечи кофту, но для этого придется вернуться в спальню, где уже задремала Минджи. Случайно разбудить девушку, которая и без этого сегодня была не в настроении, не хотелось.       Чонгук выходил на балкон каждый вечер с того самого дня, как перевёз вещи в новенькую квартиру — свое первое собственное жильё. Своеобразный ритуал помогал восстанавливать силы после тяжелых дней и упорядочивать хаотично скачущие мысли. Здесь, в его личном пространстве, царило тягучее спокойствие, которое отчаянно требовала душа Чона.       Минджи, конечно, имела свои планы на этот балкон. Она то и дело подсовывала Чонгуку картинки с плетёными креслами, белоснежными воздушными шторами и ампельными цветами. Он задумчиво качал головой, пожимал плечами, даже спрашивал названия загадочных растений, пытался понять разницу между лобелией и аспарагусом, но менять ничего не спешил. Гладкий пол, покрытый серой плиткой, пустые панорамные окна, стул и маленький столик с хрустальной пепельницей - большего Чонгуку не требовалось.       Минджи сдалась, оставила попытки подбить парня на что-то более эстетичное, на её взгляд. Но сама на балкон предпочитала не выходить. Атмосфера, которая успокаивала Чонгука, на неё нагоняла необъяснимую меланхолию и тоску. Они были слишком разными. И оба прекрасно это понимали.       Чонгук в последний раз втянул горьковатый дым, затушил сигарету и прикрыл веки. Минджи запаха табака не выносила, раздражённо закатывала глаза и покупала бесчисленные ароматизаторы, чтобы не чувствовать этот запах, который, казалось бы, уже впитался в стены дома. А Чонгук никак не мог расстаться с пагубной привычкой. Как начал курить лет в шестнадцать, так и продолжал, несмотря на то, что из гитариста весьма успешно переквалифицировался в солиста группы.       Раньше он прятал тайком купленные сигареты от матери. Хотя мог бы и не переживать за свои секреты. Женщина не слишком включалась в дела сына. Зато теперь Минджи сполна отчитывала Чона за едкий дым и пропахшие табаком пальцы и волосы. Она хмурилась, грозилась выкинуть все пачки, какие найдет в доме, подсовывала в карманы таблетки, которые, по заверениям фармацевтов, обязательно помогут. Он понимающе кивал, в сотый раз давал обещание бросить, но вновь и вновь чиркал зажигалкой поздней ночью, оставаясь на балконе в одиночестве.       Вглядываясь в мелькающие вдалеке огни и прислушиваясь к шуму листвы под окнами, Чонгук плавно погрузился в собственные мысли. Воспоминания унесли его на несколько лет назад.       Первые неплохие гонорары позволили, наконец, воплотить в реальность мечты о собственном жилье. Жить под одной крышей с матерью с каждым днем становилось все невыносимее. Сестра могла неделями не появляться дома. Парень желал вырваться и сменить служившую ему спальней гостиную с твердым и скрипучим диваном на собственный дом, попутно пообещав себе, что никогда в жизни не купит шторы. Он жаждал света. Сотни, нет, тысячи люменов должны заливать собой каждый уголок его квартиры.       Чонгук долго искал подходящее жильё. Смотрел десятки вариантов в неделю, мотался по всему Сеулу, до поздней ночи листал объявления. Но, увы, ни одну из предлагаемых квартир ему не хотелось назвать домом. Он и сам устал от бесконечных поисков. Чонгук уже был готов сдаться и дал себе слово, что согласится на следующий, представленный риэлтором вариант. И неважно, сколько денег придется вложить в ремонт, в какой части Сеула ему придется жить и с высоты какого этажа смотреть на город. К счастью, уже порядком намучившаяся с привередливым клиентом женщина средних лет привезла Чона в просторную квартиру с окнами на реку Чхонгечхон.       Чонгук не мог поверить, что отыскал такое сокровище. Он шагал по пустым безликим комнатам с голыми стенами, а его воображение тут же рисовало вполне себе реалистичные картинки. Вот здесь он обустроит студию и наконец разместит все свои гитары, что пылятся у матери. Дальше оборудует кабинет, чтобы Минджи могла спокойно работать со своими эскизами. А комнату с балконом превратит в уютную спальню. В тот день выдохнули все: риэлтор, закрывшая сделку, Чонгук, открывающий новый виток своей собственной истории, и Минджи, справедливо полагающая, что теперь то они точно будут видеться чаще и их отношения станут более определёнными.       Чонгук бросил еще один взгляд на темную гладь воды, слившуюся с ночным светом, и аккуратно толкнул дверь в спальню. Стараясь не шуметь, он лег в постель и закрыл в глаза.       — Опять курил? — раздался приглушенный, чуть раздраженный голос Минджи.       — Да, — устало шепнул Чонгук. — Я думал, ты спишь.       — Спала, пока ты не начал скрипеть дверьми.       Минджи откинула одеяло и села, вглядываясь в пустоту перед собой. Чонгук сел следом, бережно, будто извиняясь, провел ладонью по спине, перекинул распущенные волосы на одну сторону и легонько поцеловал плечо девушки. Минджи вздрогнула и поморщилась, но наметила улыбку. Повернулась, на ощупь нашла мужские губы. Девичьи пальцы на миг замирают на скуле, вздрагивают, а потом чуть увереннее ползут дальше, к виску и теряются в длинных волосах.       Чонгук закрывает глаза. И чувствует щекочущее кожу горячее дыхание. Она рядом, так близко. Он на грани, где-то между реальностью и космическими далями. Она для него — фонарь на маяке, который укажет путь во тьме и Чонгук, не раздумывая, шагает ей на встречу. Её губы, секунду назад порхающие возле его лица, уже захвачены в плен. Его руки, мелко дрожащие от желания, находят пристанище на ее спине.       Шум в ушах дает о себе знать, когда Чон сам захлебывается в своей же нежности. Поцелуи дурманят мозг. Минджи крепче прижимается к широкой мужской груди. Она слышит, чувствует, как бьется совсем рядом сильное, верное, до потери любящее сердце.       Сердце, любящее Минджи.       Они оба чувствуют горечь. Он, оттого, что эти губы, так обескураживающе-нежно его целующие, лишь ищут утешения. Или спасения. Они ищут кого угодно и чего угодно, но точно не его.       Чонгук пропитан ею. Насквозь, с ног до головы, каждой клеточкой тела, всеми фибрами своего существования. Ему хочется растворить эту горечь сию же секунду. Хочется вытолкнуть из головы все до единой мысли. Хочется провалиться в пустоту, но не одному, а с ней. Он дышит тяжело, нервно сглатывает, дергается, точно его пронзают электрические разряды, притягивает девушку ближе. Чонгук запускает пальцы в шелковистые пряди и протяжно стонет — то ли от беспрестанно терзающей его глухой боли, толи от наслаждения близостью.       Минджи не выдерживает первой — падает на спину, увлекая Чонгука за собой. Сознание отключается на прочь, едва она вновь слышит его стон, переходящий в хриплый рык. Она чувствует жар его тела, рельеф его мышц. Чонгук падает между призывно раздвинутыми бёдрами, нежно впиваясь в них пальцами.       Минджи знает, что человек перед ней никогда её не обидит, не переступит границ без дозволения и не причинит ей боль. С ним просто, именно так, как она мечтает. Он прерывает поцелуй, чуть выпрямляется на руках, смотрит помутневшим взором, любуясь ею, купающейся в лунном свете, такой красивой, желанной. Любимой. С каждой секундой и тело, и душа отчаянно, едва не заходясь в крике, требуют большего.       Обычная одежда оказывается досадным недоразумением, притупляющим ощущения. Он сбрасывает футболку, стягивает шорты, не сильно заботясь, куда их бросает. Прижимается обнажённым торсом к Минджи, все еще облаженную в ночную сорочку, так сильно, что она на мгновение забывает, как дышать.       Чонгук возвращается к губам, оставляя короткие поцелуи. Медленно смещается к скуле, осыпает поцелуями алеющие от возбуждения щёки. Не забывает о линии подбородка, ласкает шею и вновь возвращается к губам, но уже более напористо, заставляя Минджи разомкнуть зубы и поддаться языком навстречу.       Его поцелуи сводят с ума. Они и трепетные, и неистовые. До дрожи в пальцах, до тихих стонов, до сдавленной боли в груди, до пульсации где-то внизу живота… До невозможности дальше держать себя в руках.       Чонгук медленно стягивает тонкую лямку сорочки с плеча Минджи, проходясь широкой ладонью по хрупкому плечу. Он не спешит, припадает к ключице. Целует нежно, едва касаясь. Легонько прикусывает мочку уха, проходясь пальцами от шеи вниз, вдоль позвоночника.       Он помогает девушке раздеться. Стягивает с тела шёлковую ткань, цепляет пальцами тонкое кружево, которое спустя мгновение заскользило вдоль щиколоток и было отброшено в сторону. Не сдерживает себя, возвышается над ней, с явственным желанием проходится взглядом по обнаженному телу, по которому следом его руки проделают тот же путь.       Чонгук целует ее грудь, играясь языком с затвердевшем соском, щекочет волосами шею. Он гладит Минджи по волосам и целует живот. Губы плавно скользят вниз, а пальцы следом, от самой шеи — туда, где горячо и влажно.       И Чонгука озаряет — невинные ласки пора прекращать. Губы, что совсем недавно почти целомудренно касались скул и шеи, теперь явственно ощущают вкус возбуждения. Он касается клитора — нежно, самым кончиком языка. Минджи вздрагивает и впивается длинными ногтями в его плечи. Тело требует повторение ласки. И получает желаемое.       Минджи вздрагивает каждый раз, когда горячий язык проходится вдоль влажных складочек и погружается внутрь. Чонгук лишь крепче сжимает податливые бёдра и сам ничуть не меньше наслаждается моментом.       Парень раззадоривает её. Дразнит. Прекращает ласки, проходясь поцелуями вверх по талии. Где найти силы, чтобы отстраниться от горячих и таких манящих губ, от хрупких плеч, от вздымающейся груди — он понятия не имеет. Чонгук вожделеет Минджи, но не имеет права ставить свои желания превыше её чувств. Поэтому резко отстраняется и тянется через кровать к тумбочке. Выдвигает ящик и достает из него шуршащий пакетик.       Минджи охотно прижимается к парню и легонько трется о пах. У Чонгука от этих нехилых движений крышу сносит, но он держится. Минджи ёрзает на кровати, хватается одной ладонью за широкие плечи. Тонкие девичьи пальчики обхватывают напряженный член, сначала легко, а затем всё настойчивее и увереннее. Из горла Чонгука вырывается хриплый стон.       Не в силах больше сдерживаться, он перехватывает её руку, прислоняется головкой к лону, чуть надавливая. Минджи всхлипывает, зажмуривается и замирает на несколько секунд. И лишь вновь размякнув в мужских руках, чувствует в себе медленное движение.       Минджи ловит губы Чонгука своими и едва заметно покачивает бёдрами. Он в ответ мычит что-то нечленораздельное, смахивает со лба испарину и начинает двигаться. Чонгук впивается в её губы, словно в последний раз. Полностью ложится на неё, вдавливая своим телом в кровать. Чонгук целует шею, обхватывает лицо ладонями. Минджи отчаянно старается выровнять дыхание, но после каждого толчка внутри неё крепче цепляется за плед, царапает мужскую спину и издает самые настоящие всхлипы, от которых у парня крыша едет.       Она мокрая. Безумно мокрая. Чонгук ускоряется и выбивает из нее желанные стоны. Они лучше любой, даже самой изысканной мелодии. Он утыкается в её шею и вдыхает её запах, стараясь запомнить это мгновение на все последующие жизни. Каждое мгновение, проведенное вместе.       — Я люблю тебя, Минджи, — едва не задыхаясь и содрогаясь всем телом, прошептал Чонгук в приоткрытые девичьи губы.       — Хëнджин, — только и смогла произнести Минджи, утопая в болезненно-сладкой истоме. Даже не произнести. Не было слышно ни звука, только видно, как шевелятся ее губы. Но Чонгук все понял. Он всегда все понимал.       Температура в комнате вмиг словно упала до нуля. Ледяное дыхание заморозило эфемерное счастье, только что свободно витавшее в воздухе. Оно треснуло, разбилось, рассыпалось на тысячи осколков.       Одно лишь имя. Чужое имя, давно набившее оскомину. Чонгук слышал его слишком часто, но ни разу, ни разу не упрекнул Минджи. Верил, что когда-нибудь она окончательно разорвет все ниточки, тянущие ее назад, в прошлое. Через неделю, через год, через десятки лет. Разорвет, освободится, научится не только принимать его любовь, но и отвечать на неё.       Но этот счастливый день еще не наступил. Минджи сбежала в уборную. Чонгук вновь стиснул зубы и подавил собственные чувства в угоду девушки. Он знал, что за запертой дверью она — смывающая слезы вместе со стекающей в слив водой, но сделать ничего не мог, как бы ни хотел. Когда она выйдет, он сделает вид, что спит, а она быстро прошмыгнет на свое место. В который раз они засыпают рядом, но не вместе.

***

      Минджи, разбуженная трелью будильника, нащупала телефон и отключила звук. Она потянулась, села, наклонилась к еще спящему Чонгуку и осторожно поправила ему волосы. Стоило бы поспешить, чтобы нормально позавтракать дома, а не приводить себя в чувство на бегу невыносимо горьким эспрессо, но девушка словно приросла к кровати.       Чонгук спал, казалось бы, безмятежно. Так, будто и не уходил раз пять за ночь, не меньше, курить на балкон, думая, что Минджи не слышит. А она прожигала взглядом темноту и думала, что все это пора прекращать.       Минджи поднялась так резко, что закружилась голова, и темнота перед глазами на мгновение овладела ей, но уже через пару секунд шагнула на нелюбимый балкон. Сеул уже сбросил с себя сонное оцепенение, ожил, зашевелился, запестрил разноцветными одеждами горожан. Минджи бы тоже пора окончательно проснуться.       Она вернулась в спальню, наклонилась к Чонгуку и задержалась губами на его щеке. А потом развернулась к шкафу, вытащила с верхней полки спортивную сумку и побросала в неё свои вещи. На пороге оглянулась. Не выдержала, вновь вернулась к спящему Чонгуку и коснулась плеч, поправила одеяло, пригладила растрепавшуюся челку, сжала ладонь, припала губами к костяшкам пальцев. И вышла, задыхаясь от слез.       Рука уже потянулась к замку, когда Минджи сделала шаг назад. Оставлять Чонгука в полном неведении было бы слишком жестоко. Девушка торопливо вырвала листок из блокнота и вывела на нем одно единственное слово: «Прости». Но извинялась она вовсе не за спонтанное решение уйти, а за всю боль, что причиняла Чонгуку своим присутствием рядом.       В метро Минджи спускалась с тяжелым сердцем. В голове роились вопросы. Проснулся ли Чонгук? Увидел ли записку? Примет ли он эти жалкие извинения? Она бы не простила. Не такой жизни он достоин.       Минджи откинулась на спинку сиденья и спрятала опухшие от слез глаза под темными очками. Она отчаянно пыталась сохранять самообладание, чтобы прибыть на работу в подобающем виде, а не напоминать бледную тень. Но усилия были тщетными. Перестать думать о Чонгуке и собственной бесхребетности не выходило. Память безжалостно отбрасывала сознание к самым истокам их истории.       Чонгук сделал то, что не удавалось ни родителям, ни подругам, ни психологам. Он заставил её улыбнуться. И этот момент она помнила так четко, словно это было вчера.       Хван Хëнджин. Ее первая любовь. Та самая — ранняя, чистая и до невозможности искренняя. Под влиянием отца Хëнджин переехал в Рим, чтобы развивать итальянский филиал бренда. Ли Минджи, безответно влюбленная, так и не нашла в себе сил признаться. Объект обожания стал еще более недосягаем. Хëнджин зацепил ее. Так просто и неожиданно. Такое бывает. Человек нравится только потому, что он — это он. Все попытки разорвать ту нить, тащащую ее к Хёнджину, были бесполезны. Минджи закрылась в комнате и ни с кем не желала контактировать. Смотрела в потолок, теряла килограмм за килограммом, таяла, как воск вокруг горящего фитиля, совершенно не цеплялась за жизнь. До тех пор, пока на горизонте не появился верный друг Чон Чонгук.       Минджи вспоминала, как Чонгук буквально вытащил её из затяжной апатии. Как ввалился к ней дом с гитарой наперевес. Как швырнул бесчисленные флакончики с успокоительными и упаковки антидепрессантов в мусорку. Как вытащил её, вяло сопротивляющуюся, на балкон и подставил летнему ветру и солнцу. Как бережно расчесывал её волосы. Как читал вслух про выживание на необитаемом острове и космические путешествия маленького принца. Как вывел на улицу после месяцев заточения в четырех стенах. И как впервые, словно мимолетом, поймал её губы своими.       Минджи была благодарна. Но благодарность — не любовь. Не та любовь, которой достоин Чонгук.       Они были красивой парой.       Однокурсницы лишь перешептывались, когда Минджи, приступившую к учебе после долгого отсутствия, вдруг начал подвозить в университет и забирать после лекций кто-то на черном BMW. А стоило местным сплетницам узнать в таинственном поклоннике Минджи молодого, но уже снискавшего славу музыканта, как стало негде прятаться от завистливых взглядов.       Время неслось вперёд свистящей стрелой, выпущенной кем-то свыше из лука. И вот уже учёба окончена, а Минджи с трясущимися от волнения руками идет устраиваться на свою первую работу. Чонгук был рядом. Забирал из офиса, если она засиживалась за эскизами допоздна, следил, чтобы она не забывала нормально кушать, отдал ей под кабинет одну из самых просторных комнат в новой квартире, утирал слёзы, когда она впервые столкнулась с разгромной критикой, и открывал шампанское, когда её настиг первый успех.       Но чем яснее Минджи осознавала, что её сердце до сих пор принадлежит Хёнджину, тем больнее ей становилось. Она первой слушала новые песни Чонгука, с упоением придумывала сценические образы, варила кофе по утрам, ворчала, если он не надевал шарф зимой, радостно бросалась ему на шею после долгих гастролей. Но стоило ему сжать в своих крепких объятиях её хрупкую фигурку, как она представляла себе другого мужчину. Чонгук такого отношения точно не заслуживал.

***

      Бессонная ночь давала о себе знать. Чон никак не мог подняться с постели. Он знал, что Минджи ушла на работу — чувствовал её касания, слышал, как хлопнула дверь. Торопиться было некуда, но полчаса разглядывания потолка самочувствие не улучшили. Стараясь игнорировать тупую боль в висках, Чонгук вышел на балкон. Он потянулся за сигаретами, но так и оставил открытую пачку на столике. Он обещал Минджи не курить хотя бы днем.       Чонгук вернулся в спальню, распахнул шкаф в поисках свежей футболки и даже не сразу заметил, что часть полок опустела. Тех полок, где Минджи хранила свои вещи. Сознание мигом прояснилось. Чонгук рванул к телефону, но механический голос оповестил его, что единственный нужный сейчас абонент недоступен. Он кружил по комнате, пальцами нервно зачёсывал волосы назад, и никак не мог поверить в происходящее.       Минджи ушла. Как же Чонгук боялся, что этот день когда-нибудь настанет. Как же он ненавидел себя за то, что так и не смог сделать её счастливой. Чонгук прижался лбом к стене. Сердце рвалось наружу, умоляло бежать, искать её, вернуть и не отпускать ни на шаг. Разум едва слышно шептал, что лучше бы оставить все как есть.       Взгляд упал на совместную фотографию в рамке. Память услужливо подкинула момент, когда Минджи, заливисто смеясь, упрашивала свою лучшую подругу Нари сделать этот снимок и обещала украсить им будущую спальню. Тогда еще и квартиры этой не было. Обещание Минджи сдержала. Вот она, счастливая, ещё школьница, обнимает Чонгука за плечи, безжалостно портит его укладку, на которую он потратил добрых двадцать минут. Непозволительно много для парня в рваных джинсах.       Минджи понравилась Чонгуку с первого взгляда. Как только вошла в его класс в средней школе.       Чонгук помнил все до деталей. Как восторженно шептались парни, как завистливо кривились девчонки. Как он взгляда от неё не мог оторвать. Она была невероятно красивой. Длинные тёмные волосы, лёгкий стан, плавные движения и глаза… Её глаза буквально сводили с ума. В них было столько детской наивности и искренности. Казалось, что он, школьный раздолбай, одним своим присутствием загрязнит её невинную душу, или её нежность поглотит его, и он просто захлебнется.       Как вообще так получилось, что такая как она начала водить дружбу с ним, он очень долго не понимал. Просто в какой-то момент помимо группы и уличных пацанов у него появилась Минджи. Парни сразу заметили перемены в его поведении и сказали, что с появлением Ли в его жизни, он стал намного скучнее. Меньше посиделок допоздна, потому что ему нужно поговорить с девушкой по фейстайму перед сном. Никаких встреч в курилке за школой, потому что он провожает Минджи до дома. Никаких пьяных вечеринок с кучей откровенно одетых девиц, потому что у него просто есть Минджи, в которую он влюбился до беспамятства.       Чонгук пронес свою любовь к Минджи сквозь всю школу. Он любил её, когда они поступили в разные университеты. Он любил её, когда они начали проводить меньше времени вместе. Он любил её, когда она познакомилась с Хенджином и у нее появились другие друзья. Он любил её, когда она восторженно рассказывала о Хване. Он любил её, когда она любила другого.       Воспоминание о фотографии на школьном дворе, раньше вызывавшее улыбку, сейчас отозвалось ноющей болью где-то между ребер. Чонгук сжал рамку до хруста пальцев, замахнулся и бросил на пол, понимая, что вместе с этим стеклом разбивается и его сердце. Оно раскалывалось каждый раз, когда Минджи шептала чужое имя, но Чонгук с упорством маньяка склеивал этот сгусток мышц. Больше не станет. Фотография улетела куда-то под кровать. Чонгук не стал её искать, а медленно побрел на кухню.       Найденная записка не вызвала ровным счетом никаких новых эмоций. Жалости к себе Чон не испытывал, а к боли давно привык. Но все же оставаться в квартире было невыносимо. Чонгук оделся, сунул последнее послание от Минджи в карман и медленно побрел в парк. Сидя на скамейке, он безмолвно гипнотизировал уже порядком помятый листок.       «Прости» — звучал в его мыслях любимый мелодичный голос.       «Прости» — это все, что она могла сказать ему. Чонгук не был слеп или глуп. Он понимал, что не удержит Минджи силой, но и свой шанс на счастье терять не хотел. Хватался, точно утопающий за брошенную ему верёвку, и уж точно не жалел ни об одном дне, проведенном вместе. Сейчас же бесконечная вереница запятых превратилась в одну жирную точку.       Чонгук не выдержал. Чиркнул зажигалкой и отдал клочок бумаги огню, в надежде, что на душе станет чуточку спокойнее. Жадное пламя за секунду поглотило листок и лизнуло ладонь. Чонгук поморщился от боли, но не проронил ни звука. Снова оживил пламя зажигалки и уже намеренно понес огонек к ладони. Кожа мгновенно покраснела и покрылась волдырями.       Он бросил догорающий листок под ноги и погасил последние огненные языки подошвой. Когда-то Чонгук своей заботой вернул Минджи интерес к жизни. Теперь перед ним стояла непосильная задача — научиться самому жить без неё.