Yeux

Ask me why my heart's inside my throat

I've never been in love, I've been alone

Feel like I've been living life asleep

Love so strong, it makes me feel so weak

Are you lonely? (Are you lonely?)

Our fingers dancing when they meet

You seem so lonely (are you lonely?)

I'll be the only dream you seek

So if you're lonely, no need to show me

If you're lonely, come be lonely with me

Lonely (are you lonely?)

Passion is crashing as we speak

You seem so lonely (are you lonely?)

You're the ground my feet won't reach

So if you're lonely, darling, you're glowing

If you're lonely, come be lonely with me

"This Side of Paradise" — Coyote Theory

***

Какие-то сомнения вновь терзали грудь. Сковывали. Будто что-то теперь старалось оттянуть подальше от неизвестности.. Нет. Точно не от неизвестности. Просто от самого осознания. Осознания чего-то глубокого. Того, что так давно живет в нем самом. Под несоизмеримой толщей хрустальной, черной воды. Открыв для себя такие вечерние прогулки по набережной, Эрнест стал ходить на берег каждый вечер регулярно. Вдыхая запахи моря и кофе из соседних кафетерий и забегаловок, он наслаждался и успокаивался. Это действовало на него будто медитация. Тогда сердце замедлялось и выбивало свой медленный ритм в грудной клетке, позволяя мыслям цвести, словно бутоны. И расцветать, распуская душистые лепестки и веять ароматом легкости в пустой голове. Но в последние разы, вместо того, чтобы отвлечься ото всей ежедневной будничной суеты, его что-то гложет изнутри. И невольно хочется вырвать это инородное "что-то", что не дает свободно и глубоко вздохнуть. Но даже непонятно пока, что такое это "что". Сорняк. Вросшая чужая часть тела. Почему-то легкий бриз совсем не ощущался кожей. Мужские ладони, испещрённые шрамами, тонкими и длинными, оплетающими все предплечья, стараются ощутить дуновения. Они раскрашены пересекающимися и наслаивающимися шрамами, что похоже на корни, вросшие чужим, еще одним живым телом и оставшимися там, паразитами питаясь плотью и чем-то сокровенным, почти интимным. Эти шрамы уже очень и очень старые. Некоторые лишь на пару лет младше Эрнеста. Он к ним уже привык. Давно. Когда ещё солнце светило ярко и трава была зеленее. Да, давно. Но это не делало их еще более непривлекательными. Эти шрамы-корни вертикально поднимаются, словно прямо по его венам с внутренней стороны руки, зажимая пульс. Замедляя, почти стремясь остановить биение жизни. Да и с другой стороны руки тоже выглядят не так уж и эстетично. И конечно он помнит, как получил их. Почти все. Ничего серьёзного, а тем более интересного, но все же.. И в последнее время вспоминал все чаще и чаще; все чаще и чаще вспыхивали эти образы. До странного размытые и короткие. Лиц не видно. Все смазано, будто это лишь воображение. Но Эрнест знал, что было. Точно это все было на самом деле. Иначе ведь и быть не могло. Он знает, что это не воображаемый мир. Что так было на самом деле. Что действительно глаза блестели именно таким светом, а не детские воображение написало своими кистями их именно так, как пожелало. Все и правда было так. Было раньше. Но точно было. Эрнест помнит, как было раньше. Помнит и про шрамы. И про глаза помнит. Про все. Все это возвращается к нему каждую ночь снова. Уже на протяжении месяца. Каждую ночь. Каждую ночь он возвращается туда, откуда сбежал. Ныряет в эту холодную воду, и она расплывается, выходя за берега, поглащая все на своём пути. Она брызгами впитывается в холодную землю, плитку и асфальт и оставляет свои глубокие корни. Эти ощущения вновь и вновь нахлынут на слабое тело. Каждую ночь. Это уже закономерность. Его аксиома. Это то, как сейчас он живет. Или по крайней мере делает вид. Это легче, чем кажется. Можно притвориться даже перед самим собой, не так ли? Все гораздо проще, чем кажется. Слишком просто. Но так утомляет. Прижимает к земле, не давая даже сделать вдоха. Эта закономерность слишком тяжелая ноша. Настолько, будто с неба упало несколько тонн, метясь в голову. Слишком сильно и быстро. Слишком летально. Слишком тяжело просыпаться каждую ночь, вроде даже и не заснув. Вставать шаткими ногами и упираться в холодное зеркало ладонями. Слишком сложно восстановить дыхание. Взглянуть в зеркало на себя и убедиться, что это просто сон; что прошлое в прошлом, а он сам сейчас в настоящем. Сложно переубедить себя самого. Практически невозможно. Постоянно в груди держится какой-то ком. Все нарастающий и нарастающий. Заполняющий всего тебя. С самой макушки до кончиков пальцев, прядей волос. И уже не грустно. Не весело. Почти даже не тяжело. Никак. Сложно каждое утро вставать, вспоминая о прошедшей ночи и идти дальше. Вроде ты должен чувствовать что-то отрицательное. Какую-то грусть или тяжесть. Вроде бы должен человек что-то чувствовать. Но ничего. Просто усталость. Эмоции уходят, а чувство того, что что-то не так неизменно всегда остаётся. Но каждую ночь. Но каждую ночь, хоть на секунду удается вздохнуть. Удается ожить, когда время останавливается и медленно растекается патокой. Словно мед. Тягучий и сладкий. Приторно сладкий. Когда ароматы пропадают, когда звуки растаивают, когда цвета теряют свою броскость. Когда наступает сон. Когда ты больше не живёшь. Когда время останавливается. Когда хаос прекращает таковым являться. Когда шелест страниц прекращается и книга закрывается. Ночью. И когда ты — больше не ты. Когда ты — это что-то большее, чем просто человек. Что-то большее, чем просто разум.

***

Мягкие, светлые, словно сладкая вата, волосы развиваются на легком сквозняке. Летний воздух, со сладким, еле ощутимым запахом шелковицы под окном. Еще одно прекрасное лето. Лето с запахом дождя и скошенной травы. Лето с яркими голосами и скрипом качелей. Вот площадка, уже поскрипывающая и немного стонущая, но все равно очень любимая детьми. Вот светлые камешки под ногами в сандалиях. Вот клочки салатовой травы, торчащей из-под них и вообще откуда только можно. Справа тут песочница, в ней какая-то белокурая девочка строит что-то похожее на замок. Два мальчика качаются на качелях, раскачиваясь почти до небес. Вот еще группка ребят гоняет полусдутый мяч, крича. Они соорудили своеобразные ворота из палок, ведь ворот настоящих, как у больших парней у них никогда и не было. Где-то под ногами носятся собаки, на синем небе изредка проносятся маленькие ласточки. Разноцветная площадка была раем детских радости и счастья. Но Эрн крадется мимо нее по тропинке дальше. Дух захватывает. Он делает что-то запрещенное. Что-то секретное. Слышен вдохновленный трепет сердечка. По щекам бьют ветки, за руки и ноги цепляется колючий шиповник. В сандалии под маленькие ступни постоянно попадают мелкие камешки и ему приходится останавливаться и вытряхивать их. И потом снова пробираться сквозь дикие заросли, в которых не предусмотрено места чтобы через него пробирались непослушные, но радостные мальчики. Тропинка уходит вниз. И остаётся дойти совсем чуть-чуть до его полянки, как он замирает. Ошарашенный он смотрит в сторону. Сердце почему-то бьется гораздо чаще, чем надо. Мягкие, светлые, словно сладкая вата, волосы, заплетенные в одну тонкую косу до пояса, развиваются на легком сквозняке. Летний воздух, со сладким, еле ощутимым запахом шелковицы под окном. Еще одно прекрасное лето. Лето с запахом воды и жары. Лето с тихим журчанием речки и шелестом ивы. Лето с тускло-синими глазами. Лето с ее глазами. Глазами. Она стоит там, в теньке дерева, сложив худые руки на животе. Ее легенькое-легенькое светло-синее платьишко колышется на ветерке. На нем есть пояс, утягивающий слишком большое платье на слишком худой талии. На почти костлявых и длинных ногах серые и потрепанные старые лодочки. Лицо очень бледное, такое же как и вся она. На него спадают седые пряди, покачиваясь на ветру словно колосья. Она внимательно смотрит на мальчишку, настолько спокойно, что тот краснеет до кончиков ушей и пристыженно опускает голову. Золотая челка прикрыла большие глаза, уставившиеся себе на обувь. Но она молчит. Она практически всегда не говорит ни слова. Просто смотрит. Смотрит своими потухшими синими глазами. Будто находится в своем мире, не замечая ничего вокруг себя. Но тут все по-другому. Она отталкивается от дерева, о который облокотилась до этого. Шагает бесшумно на встречу ему. Хочется отшатнуться. Знакомое ощущение. Шагает бесшумно на встречу ему. Хочется отшатнуться. Шагает на встречу ему. Отшатнуться. Шагает. И ее рука оказывается на его маленькой руке. Проводит пальцем вверх к запястью с тыльной стороны. Это немного щекотно. Но все равно страшно, потому что отшатнуться нельзя. Нельзя. Невозможно. Ее пальцы впиваются в запястье. Это очень больно. Чувствуется усиленный пульс под ее рукой. Живот скручивает. Тошнота поднимается вверх во горлу. Сейчас приказывает она. Это ее желание. Из-под худой и холодной ладони по его руке вверх и вниз расползаются корни. Красные и длинные. Ветвистые и тонкие. Уродливые и некрасивые. Так считает она. Они начинают печь, прожигая кожу. Они начинают чесаться, хочется их вырвать, чтобы кожа стала чистой. Его начинает тошнить, но что-либо сказать он не может. Вообще ничего. Нельзя. Молчать. Это ее правило. Воздух кончается, застревая на пол пути к лёгким. Голова кружится. Сердце болит и отчаянно трепыхается в клетке ребер.

"Поверь."

Пальцы - единственное, что можно ощутить в этом мире.

"Замолчи."

Боль - то, что правильно.

"Отпусти."

Слишком тяжело. Слишком тяжело переносить такую боль, вроде даже и не заслужив. Слишком больно. Слишком больно верить в чужую правду, вырывая свои из маленького сердца. Верить в чужую правду. Верить в правду.

"Мамочка.."

...

Эрнест просыпается, что-то невнятно мыча. Стонет, хватается за сердце. Оно дико колотится, посылая болезненные волны по всему телу. В комнате как обычно холодно и влажно. Пахнет дождем. Шторы полностью открыты, освещая комнату светом от фонарей, вывесок и рекламных щитов снизу. Медленно-медленно сердцебиение становится спокойнее. Последние капли стекают с щек и с приглушённым стуком приземляются на руки. И снова тело слабое, в горле ком, голова болит и голос дрожащий. Снова шум воды в душе. Снова пар под потолком. Снова зеркало и глаза. Тусклые глаза. Ее глаза. Глаза.

***

Открывая дверь прихожей, Эрнест вспоминает свои сны. Вспоминает то, что так сильно его изменило. То, что открыло ему глаза. Позволило одновременно умереть и родится заново. Тяжело вздыхая, он отгоняет эти мутные образы от себя и проворачивает длинный ключ в замочной скважине. Он тихо щелкает и синяя дверь открывается. Привычная тишина сменилась звуком музыки, шумом воды и шкворчанием плиты. Значит он сегодня не один. Эрнест пожимает плечами, проходя в апартаменты и закрывая за собой дверь. Неразборчивый блюз с пластинки стал чуть громче, как он зашел. Он скидывает со своих ступней лакированный туфли и аккуратно отодвигает их под стеллаж для обуви. Повесил слегка промокшее пальто на вешалку. И наконец оставив портфель, вздохнул с облегчением. Сегодня был очень тяжёлый день. Он рад, что наконец-то добрался до отеля. Он прошел вглубь, но пока никого не заметил. Пожал плечами, заходя на кухню. На плите стояла скворчащая сковородка и кипящая кастрюля. Он прямо в пиджаке и жилете, даже не раздеваясь, подошел проверить еду. Пахло безумно вкусно, и он вспомнил, что даже не завтракал. А уже почти одиннадцать. В животе заурчало. На сковородке оказывается жарилась красная рыба в сливочном соусе. А в кастрюле варился рис. Благодарный Эрн вздохнул с облегчением. Как хорошо, что не нужно ничего готовить.. Он подошел к кофемашинке, и стал заваривать себе кофе. Не крепкий, чтоб уснуть вовремя. А то он может и не проснуться. Он тихо фыркнул. Это большее, на что бы его сейчас хватило. Из соседней комнаты лился джаз, за окном уже наконец-то пошёл дождь, а не редкая морось и сецчас он наконец-то поест. Вроде бы такие мелочи, но без них он бы точно сошел с ума. В последнее время даже просто встать со стула было тяжело, а что там говорить про готовку. Закрыв глаза, он позволил музыке течь по его телу. Он не заметил, как на него напала довольно навязчивая сонливость. Но ведь столько еще нужно сделать.. Но от проваливания в сон его отвлек звук выключающейся плиты. Он обернулся. — Привет, дорогуша. Алиша, совершенно нагая, кроме нижнего белья, облакачивалась на столешницу. Ее грудь была открыта, но Эрнест больше удивился, зачем тогда ей вообще нижнее бельё. Ее стеклянно-голубые глаза смотрели на него из оправы длиннющих черных ресниц. Он приветственно кивнул, тихо здороваясь: — Здравствуй.. Она посмотрела на него с сочувствием, закидывая черную кудрявую челку назад. Ее волосы вообще были на удивление черные словно смоль. Кроме скрытого окрашивания светло-голубым цветом, ее волосы были натуральные, не крашенные ни разу. Ничуть не стесненная своей наготой, она поставила руки на бедра. Но она была такой.. Чарующе-раскованной, что заставляла одним своим контрастным взглядом заставить смотреть ей в лицо. Такой она человек. Не важно что на ней. Хоть одно бельё. Ты захочешь смотреть ей лишь в лицо. Лишь в ее леденисто-белые глаза с почти чёрными ободком. Глаза подчеркивают ее висячие серёжки с крохотными белыми алмазами — довольно старый подарок Эрнеста. — Выглядишь паршиво.. Даже не спишь совсем наверное, да? Он неопределённо пожал плечами, потирая переносицу, — Да, что-то в таком роде.. Вообще не высыпаюсь в последнее время. Девушка складывает руки на груди, нахмуриваясь. Ее тонкие губы выразительно изогнулись. Она хмыкнула: — Это вредно. Но ты ведь это знаешь, да? — Это работа. Я не могу ничего с этим поделать, Лиша. Мне ведь нужны деньги в конце концов. Почему-то на этих словах в горле запершило. Он накрыл лицо ладонями. Мысль о том, что ему надо работать постоянно, чтобы обеспечить себя, надавила на него тонным грузом. Будто невозможно вздохнуть. У него достаточно денег. Но обеспечивать его самого все равно некому. Да и траты на работу уходят больше. И транспорт, и продукты и много-много чего еще. А может и не из-за работы это все. Это давление в груди и ком в горле. Он так много старался отпустить, неосознанно просто закупоривая все в себе. Наливая и наливая. И теперь он идет по канату с сосудом заполненным до краев, стараясь не расплескать воду. Не сейчас. Он из-за всех сил старается удержать и себя и сосуд. Чтобы тот не только не расплескался, но еще и не разбился вдребезги и на миллионы кусочков. Нельзя. Так трудно даже сглотнуть. Ее рука оказывается на его большой дрожащей ладони. Дождавшись пока тот на нее взглянет, Алиша стала мягко поглаживать большим пальцем по белым костяшкам. — Давай я наложу нам ужин, а ты пока разденешься. Он поднял на нее взгляд. — Да-да. Разденешься. Не есть же тебе в.. Этом, — Она указала пальцем с длинным, острым бирюзовым ногтем на его костюм, — Давай, дорогуша. Я тебя подожду внизу. Она кивнула и развернулась к плите. Обладая красивой фигурой, она умудряется ее не стесняться.. Только не в этой квартире. Эрнест помолчал, кивнул уже отвернувшейся девушке и стал подниматься на второй этаж. Нагая Алиша осталась позади.

...

Стаскивая с себя всю одежду он мысленно благодарил Лишу. Она всегда знает, чего ему больше всего хочется и что ему нужно. Удивительная девушка. Стянув все, кроме белья, он почувствовал себя легче чем обычно на несколько сотен килограмм. Но он все ещё не мог чувствовать себя настолько раскованно, Лиша. Ему никогда не достичь ее высот. Она свободная как ветер и сильная как гранит. Дикая кошка, не знающая ни стыда ни стеснения. Готовая разорвать тебя на куски, или же добродушно попросить приласкать. И не важно насколько она была бы грязной, она всегда будет сиять блеском солнца в их с ним маленьком мирке.

...

Пока Эрнест думал, одежда аккуратно повисла на стуле, а свободный юноша вышел из комнаты. Спускаясь вниз по лестнице он слышал, как Алиша что-то напевала себе под нос. А может просто подпевала блюзу, кто знает. Она обернулась на звуки шагов. Улыбнулась и кивнула на засервированный стол. — Прошу. Эрнест благодарно промычал и устало плюхнулся на стул. Девушка поставила перед ним вкусно пахнущую тарелку. Он вдохнул и благодарно сжал ее ладонь. — Спасибо тебе огромное. Я бы без тебя валялся где-нибудь в канаве.. Наверное.. Она фыркнула и кокетливо улыбнулась. Взмахнула кудрявыми волосами по шею. Но тоже сжала чужую ладонь в ответ: — Да ладно уж. — Нет, а ты послушай! Как ты вообще оказываешься в нужном месте, в нужное время, когда ты нужна?.. Нужна мне. Он затормозил немного на последнем слове, опять сдуваясь и теряя пыл. Это звучало слишком сокровенно. Но он не боялся реакции Лиши, нет; в конце-концов это не секрет. Просто боялся того, что снова горло начнёт саднить, а лёгкие сдавливать. Его настроение и так скакало как под алкоголем. — Просто сестринская интуиция.. Она нежно улыбается, разрезая рыбу на своей тарелке. Она понимает, что имеет ввиду Эрнест. Она знает его даже лучше, чем он сам. Она читает его не по губам и не по выражению лица, а по его глазам. Что они выражают и насколько искрятся. На что похожи эти искорки? На феерверк летней ночью, на сочно-апельсиновый рассвет и кровавый закат? Или на лесной пожар и взрыв войны? Девушка перегнулась через стол и положила теплую ладонь ему на руку. — Эй.., — Ее голос такой нежный и ласковый, словно воздушные взбитые сливки, — Вернись ко мне, пожалуйста. Земля, прием! О, здравствуй, дорогуша. С возвращением! Лиша улыбнулась и медленно села на место, начиная: — Кушай пока, лады? Не думай не о чем. Отдохни. Ты же дома! Эрнест послушался и приступил к еде. Это действительно пока что было единственное, что ему требовалось, чтобы нормально соображать. Пока он жевал, то успокоился и даже успел восхитится ее талантом готовки. Как по расписанию он это делал регулярно. — Боже! Ты прекрасно готовишь!, — Он сказал, с набитым ртом. Блаженство. Та резво кивнула, уже разливая по бокалам вино. То, что они постоянно распивали вдвоем, — Ну конечно. Это ведь я! За ее действиями просто невозможно было уследить. Она была, казалось, быстрее скорости самого света. Самый мощнейший тайфун в истории Земли. — Поедим и сходишь в ванную. Эрн кивнул. Он сегодня был слишком уставшим, чтобы много разговаривать. Да и с ней можно не выдавливать из себя не пойми что. С ней можно было чувствовать себя комфортно и спокойно. С ней можно чувствовать себя хорошо. С ней можно не стесняться и не смущаться. Быть с ней — значит всегда говорить правду. Не только ей, но и себе. Быть с ней — значит отдаться всем своим порывистым желаниям и чувствам. С ней — это дом. Она — семья.

***

Света нету, только пара свечей зажжены на бортике ванной. По комнате витает пар и пузыри. Алиша напускала их, с важным видом утверждая, что они поднимают настроение и улучшают самочувствие. Зеркало запотело, так что в него ничего не видно. Мягкие руки бережно массируют голову, вспенивая шампунь. — Ну что? — Уже гораздо лучше. Спасибо.. Она кивает, продолжая аккуратно поливать светлые волосы тёплой водой. Тихое журчание наполняет комнату. Где-то снаружи играет любимый джаз девушки. Что-то горячее течет по венам. Разливается в груди. Золото струиться по коже, стекает по глазам. — Вспомни. Он вспоминает, нахмуриваясь. Лето, осень, зиму, весну, лето, осень.. Год за годом. Золото течет с трудом, но хрустальный голос девушки поддерживает слабый источник, не давая ему разлиться на мраморный кафель ванной и пенную воду. — Оставь все. И он оставляет, отпуская сны и кошмары. Оставляя холодные руки на своей макушке, ощущая себя здесь и сейчас. Сейчас руки теплые и нежные. Не тонкие и не холодные. Другие. Бережные и ласковые. По-настоящему бережные. И действительно любящие. Как человека, как друга, как брата, как себя. Любящие всем своим "я". Они — одно целое. И золото течет, обливая сердце и легкие, закрадываясь в ребра и позвонки. — Дай себе волю. Голос тихий, но Эрнест никогда его не забудет. А почему нужно смотреть в будущее? Вперед? Будет ли это будущее? Пусть он посмотрит сейчас. Вот прямо сейчас. Этот тихий голос нежен и красив. Это голос его поддержки. Его семьи. Его друга. Его сестры. Его второй половинки яблока. И платина обрушилась, сотрясая каждый уголок. И вода расплескалась золотом, брызгая на лицо, глаза, зеркало, Лишу и на руки. Слезы застучали по воде. Но такие освобождающие и кристально чистые. Сильные слезы. Глоток воздуха и глоток вина одновременно. Это стук дождя за окном, слившийся с его слезами. Алиша невесомо стирала золото с его век, спрашивая: "видишь?". И не только сейчас. Всегда. Всю жизнь. Даже когда этой девушки все ещё не было в его жизни, с ним был ее призрак, умывающий каждое утро его золотом. Призрак, помогающий сердцу стучать и лёгким дышать. Помогающий шагать, когда кажется, что шагать некуда. Строящий из пустоты мосты и из темноты извлекающий свет; выжимая силы, когда внутри и вокруг только пустота. — Открой глаза. Золото сияет ее лицом и бликами на воде ванной. Оно искрится в ее глазах и в мыльных пузырях. Переливается далёким отголоском песни. Оно везде. В этой непостижимой бесконечности. Она смотрит на него. Этими льдистыми глазами, заставляя чувствовать как внутри что-то трепещет. Этими красивыми, чарующими глазами. Бездонными и чистыми как вода в Байкале. Глазами улыбающимися, обнимающими и нежно прижимающими к нагой груди. Там.. Где-то там бьётся сердце. Дерзкое и смелое, нежное и утонченное. Живое и близкое.

Ты не один.

И эти слова навсегда останутся где-то на подкорке сознания. Всегда. Когда он будет взрослым, старым; когда снова будет маленьким ребёнком и снова старым мужчиной. Снова и снова. Когда Зима перестанет быть холодной, когда трава перестанет быть ярко-салатовой, когда юг и север поменяются местами, когда Земли уже не будет.. Эти слова, произнесенные тихим голосом, произнесенные с сестринской любовью.. Все будут и будут звучать в этой реальности. И не обязательно конкретно из ее уст. Все травинки и деревья, все птицы и все кошки будут говорить это в унисон. Чтобы вся Земля содрогнулась от стыда, что утаивает эту правду. Чтобы все Звезды развели руками в безмолвной благодарности. И чтобы Солнце поклонилось в пол, и Его безграничные золотые слезы бриллиантами осыпались в бездну Вселенной.

Но они будут звучать вечно.