Одна ночь

Император устроил великолепный бал, на который стеклась вся элита Петербурга, по залам сновали слуги, пары кружились в танцах, шампанское и смех струились реками, затапливая дворец. Николай наблюдал за происходящим с бокалом в руке и легкой, умиротворённой улыбкой. Глядя на толпу веселящихся дам и пьющих офицеров, хотелось забыть обо всех своих тревогах, выключить голову и поймать миг сиюминутного счастья, хрупкого, туманного, не настоящего, но – счастья. Вдруг, его взгляд зацепился за силуэт в другом конце зала. Тот человек явно не разделял всеобщего веселья и, конечно, император сразу его узнал. Глава Третьего отделения перехватил и только одно мгновение поддерживал зрительный контакт с монархом, а затем исчез за дверями. Выждав какое-то время для мнимого приличия, Романов бросился за ним, хотя для других это выглядело так, словно император весьма спешно удалился и разумеется скоро вернётся. В дальнем конце коридора маячила знакомая фигура, Николай почти сорвался на бег, догоняя Бенкендорфа, который спокойно стоял на месте и пока что не собирался его покидать. В коридоре не горели свечи. Они стояли друг напротив друга в полной темноте, и только луна освещала их лица. Бледное, печальное лицо графа, его волосы с проседью, эполеты, золотые нити которых переливались даже при таком тусклом освещении и слегка покрасневшее лицо императора с четкими линиями подбородка и скул. Его тонкие губы были сжаты, а глаза предательски, но завораживающе красиво заблестели. – Почему вы ушли? - император приблизился к жандарму почти вплотную и заглянул к нему в глаза, пытаясь посмотреть сквозь них в душу. – Стало дурно, Ваше Величество. - холодно ответил граф, выдерживая пронзительный взгляд Романова. Тот перешёл на шёпот. – На вас к сожалению нет дамского корсета, а из спины к счастью не торчит нож. От чего вам стало дурно? Может, вам что-то или кто-то не нравится? - пальцы императора нашли рукав графского мундира и стали тихонько сжимать его, как бы притягивая к себе. – Наоборот, Ваше Величество. Мне кое-кто слишком нравится. - Бенкендорф выразительно посмотрел на собеседника и убрал руки за спину. Пальцы Николая остались в том же положении, всё ещё держась за уже ускользнувшую, но ещё вполне ощутимую на кончикац пальцев ткань. – Мне, может быть, тоже кто-то слишком нравится, но я же не сбегаю с балов и каждый Божий день слушаю его отчёты, его голос. А это также пытка для меня. - император хотел уткнуться носом в шею или волосы графа, но вовремя себя остановил. Александр это заметил. Они смотрели друг на друга выжидающе, с какой-то надеждой и тоской, зная, что сейчас ещё немного постоят, посмотрят, подумают, разойдутся по своим покоям и долго ещё не смогут уснуть, вспоминая глаза, голос, прикосновения, дыхание, будут прокручивать в голове обрывки разговоров и только в глубокой ночи провалятся в сопровождаемый видениями сон. Вот, всё пошло по сценарию. Бенкендорф расфокусировал взгляд и направил его куда-то в темноту, затем тяжело вздохнул и уже сделал шаг в сторону, чтобы удалиться, но был остановлен императором. – Мы же не может так дальше. - еле слышно прошептал Романов. Граф остановился и внимательно посмотрел на монарха. – И что же вы предлагаете? - он был согласен, полностью согласен. Они не могли так больше. У них было только два пути: делать вид, будто ничего не происходит и у них сугубо профессиональный интерес друг к другу или бросить всё и всех и уехать очень далеко. Они мечтали о втором, но знали, что это невозможно, нельзя оставить целую страну и сотни тысяч душ вот так просто, по велению всего лишь двух сердец и, не важно, что эти сердца порой разрывались от боли. Всё, что им оставалось – это медленно, но верно шагать по первому пути. Казалось, всё не так плохо, они виделись каждый день, мило болтали о делах, погоде, дамах и литературе, обнимали друг друга за плечи и поглаживали по спине. Однако этого было катастрофически мало. Давая человеку, несколько дней скитающемуся по пусныне, каплю воды, вы лишь поиздеваетесь над ним, а в худшев случае приблизите его страшную и мучительную кончину. – Одна ночь, а потом всё как раньше. - Николай немного помолчал и продолжил. - Я понимаю, что может стать только хуже, но я так больше не могу. - император пытался найти в печальных глазах Бенкендорфа ответ, так как боялся услышать отказ, а приказывать сейчас он не считал себя в праве. – Что? - Александр подумал, что ослышался, что это плод его возбужденной фантазии. – Одна ночь. Подари мне её, Саша. - в голосе императора послышались жалобные нотки, которые он даже не пытался скрывать. Граф долго молчал, выдерживая паузу, но в последний момент взял ладонь Романова в свою и переплёл их пальцы. – С превеликим удовольствием, Коля. – Только одна ночь... – Коля на одну ночь, я понял. - на лице Бенкендорфа наконец-то появилась улыбка, а монарх уже вёл его за собой в свои покои. *** Они с ничего не выражающими по их мнению лицами стремительно двигались в сторону спальни Романова. Дверь за ними закрылась с глухим, но неприятно громким звуком, который разрезал повисшую тишину. Возбуждение подкрадывалось к императору и тянуло его на кровать, но он боялся идти на этом поводу, глядя на ещё не схлынувшую холодность графа, Николаю хотелось стянуть с них обоих одежду, повалить Александра на постель целовать, целовать везде, оставлять тёмные саднящие засосы и укусы с небольшими кровавыми подтёками. Пусть граф ещё неделю или даже дольше, смотрясь в зеркало рано утром и поздно вечером, видя следы его императора, мучается от сладостных воспоминаний, пусть его сердце сжимается, в груди начинает колоть, а в животе завязывается узел возбуждения и желание, развязывать который придётся самостоятельно, ведь та единственная ночь уже будет позади. Пусть он смотрит на укусы, мучается и знает, что в другом крыле дворца, или в другом городе, или другой стране есть его император, который точно также будет смотреться в зеркало и вспоминать ту самую ночь. Николай молча снимает с себя одежду и, также не говоря ни слова, ложится на постель, слегка разведя ноги, немного согнув их в коленях, и выжидающе глядя на графа. Тот всё ещё стоит в дверях и во все глаза смотрит на своего обнаженного императора, он был божественно красив, а на его вызывающую позу тело Бенкендорфа отозвалось разливающейся тяжестью в паху и резким удушающим жаром. Александру вдруг очень захотелось, чтоб его император приказал ему что-нибудь такое, что в здравом уме он сам бы никогда не решился сделать, что вызывало бы мгновенное смущение, что никогда не могло и присниться. Например, он представил, как Романов грубо ставит его на колени, приказывает открыть рот, но Александр не в силах внимать никаким словам от сводящего с ума желание и вставшего, истекающего члена, но императора не волнуют причины замешательства его слуги. Он проходится большим пальцем по губам и те сами собой размакаются, император входит медленно, аккуратно, он не хочет делать больно своему Александру, который ещё обязательно получит своё наказание за неповиновение. Он его получит, ведь в мечтах Бенкендорфа у них будет следующий раз. И не один. – Иди сюда, Саша. - тихо произносит Николай и граф понимает, что больше медлить нет уже никакой возможности. Он возвращается из мира грёз в реальность, неловко стягивает с себя сапоги и прочую одежду и оказывается сверху, нависая над Романовым, который сразу же впивается в его губы поцелуем. Александр блаженно закрывает глаза, запускает одну руку в мягкие императорские волосы, а вторую опускает, проходясь по талии и спускается к разведённым ещё шире ногам. Николай чувствует на языке приятную влагу рта Бенкендорфа и лёгкий привкус шампанского, которое окончательно вскруживает голову. Он чувствовал теплую руку на своём затылке, крепко прижимался к телу графа, желая соединиться с ним в одно целое, впитать его в себя, чтобы больше никогда не отдаляться, его пальцы нащупали в складках покрывала флакончик и вложили его в руку Александра, который своими поглаживаниями заставлял императора кусать губы и выгибаться от пробегающих по спине и ногам мурашек. – Далеко не убираете? - с улыбкой поинтересовался граф, выливая часть содержимого на пальцы. – Всегда держу под рукой. - с придыханием ответил Николай, подрагивая от предвкушение. Поначалу неприятное ощущение боли и растяжения не было новым для императора. Сколько раз он делал это сам? Каждый из них сопровождался красочными картинами, проносящимися в голове Романова, пока он двумя пальцами растягивал себя, как умел, а другой рукой пытался не дотрагиваться до члена, потому что ему всегда нравилось представлять, что граф ему этого не позволяет. Он мечтал, как сильная рука будет сжимать его горло, кадык будет больно упираться в ладонь, граф будет что-то шептать ему на ухо, но смысл не отложиться а голове. Императора доводила до экстаза мысль, что его слуга контролирует его дыхание, движения, что ему надо хорошо попросить, чтобы Александр наконец вошёл в него или разрешил кончить. Однако сейчас Бенкендорф был очень нежным и чутким и это даже больше нравилось императору. Такой Саша, который спрашивает: "Тебе не больно, Коля? Я продолжу?", просто очаровывал и заставлял бабочек порхать по всем внутренностям Николая, вызывая ноющую боль во всём теле. Нежные методичные поглаживания по голове помогали ему расслабиться и полностью отдать себя в руки графа. – Всё хорошо? - спросил Бенкендорф, вставляя головку члена и начиная аккуратно двигаться. – О Господи, да, Саша, очень хорошо...- император застонал и сам подался бёдрами навстречу. - Я очень прошу тебя, продолжай... Граф улыбнулся, ухватился за талию Романова поудобнее и вошёл почти до предела, коснувшись простаты. Николай вскрикнул от неожиданной резкой боли, на смену которой приходило несказанное удовольствие, которое растеклось по всему телу, заполняя сосуды и циркулируя по организму вместо крови. – Ааах... Саш..- император не удержался и всхлипнул, а из глаза сбежала непроизвольная слеза. – Больно? - с беспокойством спросил граф, но был остановлен. – Нет! Нет, мне никогда так хорошо.. не было..- сквозь стоны пытался выговорить Николай. - Вот так...и...двигайся... - он вцепился в поясницу Александра и сам стал стараться насаживаться на его член до основания. – Тихо-тихо, Ваше Величество. - улыбнулся Бенкендорф, хотя сам стал двигаться глубокими размашистыми толчками, резко попадая по простате, вызывая громкие несдержанные стоны, иногда переходящие на всхлипы и тихие вскрики, когда ощущения становились особенно острыми. Александр кончил с глухим стоном, большего он не мог себе позволить и хотел помочь императору пальцами, но тот отвел его руку в сторону, так как вид графа на пике удовольствие возымел своё действие. – Теперь... Мне надо идти...- начал он, вставая. – Стой, Саша. Ты думал, я так просто тебя отпущу? - император лежал весь раскрасневшийся, с капельками пота на лбу, тяжёлым дыханием, но с наглой и самоуверенной улыбкой и горящими глазами. – Я хочу сделать тебе ещё очень много приятного. - он расположился между ног Александра. – И хочу, чтобы ты это видел. Смотри на меня – это приказ, ясно? Граф кивнул и старательно сфокусировал затуманенный взгляд на Николае, который провёл языком по его члену и стал медленно брать его в рот. Александр был для него самым желанным, но по иронии судьбы запретным плодом и, он не мог не воспользоваться случаем, чтобы не просто вкусить этот плод, но выжать из него весь сок до последней капли. Сердце Бенкендорфа бешено застучало. Он не мог просто спокойно смотреть, как его император между его ног делает ему ну очень хорошо, поднимает покорный взгляд и кладёт его руку себе на затылок, как бы вверяя ему руководство процессом. Когда головка стала тереться о горячие влажные стенки горла, граф громко простонал имя виновника его головокружительного удовольствия и насадил его на член до основания. Романова прошибла резкая боль, а на глазах навернулись слёзы, но он видел своего Александра счастливым, слышал как он выстанывает его имя, а о большей награде и компенсации он и не мог мечтать. Когда граф кончил, Николай проглотил абсолютно всё, несмотря на смущение и тысячные извинения Бенкендорфа, который тут же притянул его лицо к себе и принялся целовать, слизывая слёзы. – Прости, прости пожалуйста...- шептал он. – Всё хорошо, правда, тебе же понравилось? - успокаивал его император, целуя в губы. – Ты великолепный, Коля, я обожаю тебя. - конечно у него всё было хорошо, ему безусловно понравилось, он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете, без преувеличений. Александр решил не оставаться в долгу и, подложив под бедра Романова подушку развёл его ноги и обвёл языком колечко мышц. – Ааа.. Что ты делаешь? - почти вскрикнул Николай. Даже короткого смазанного движения ловкого языка Бенкендорфа хватило, чтобы вернуть императору всё прежнее возбуждение. По телу побежала волна покалываюшей боли, скапливающейся в области паха, заставляя член снова встать и начать истекать предъекуляром. Его до смерти смущала эта ситуация, а Александр даже не удостоил его ответом, а просто просунул язык внутрь и стал вылизывать стенки и проникать настолько глубоко, насколько вообще было возможно делать это языком. Николай протяжно застонал, запуская руку в волосы на затылке графа. На него навалилось всё возбуждение за весь последний час и в какой-то момент схлынуло одной волной, испачкав его живот. – Вот теперь мне действительно пора. Скоро утро. - тон графа снова стал печальным и будничным. – Подожди, пока я усну. Не оставляй меня этой ночью, Саша. - Николай умоляюще посмотрел на своего Александра и тот сразу же согласился, лег рядом, накрыл их обоих одеялом и зарылся носом в рыжеватые волосы. Ему хотелось просто запомнить запах, ведь осознание того, что эта ночь закончилась, подбиралось сзади из темноты холодным липким удушающи отчаянием. Николая тоже почувствовал этот страх и эту напряжённость, повисшие в воздухе. Он сжал руку Александра и переплёл их пальцы, прижался, как можно ближе, медленно засыпая. Эта ночь закончилась, теперь всё должно стать, как прежде, но выдержат ли они это? И граф, и император очень сомневались, но выбора не было. *** Утром глава Третьего отделения представлял императору отчёты за неделю, а тот внимательно слушал, останавливаясь в некоторых местах, задавая дополнительные вопросы, на которые граф давал развёрнутые и чёткие ответы, вполне удовлетворяющие любопытство и требования императора. – Спасибо, Александр Христофорович. Всё, как всегда на высшем уровне. – Благодарю, Ваше Величество, служу Отечеству. Граф собирался уходить, но что-то остановило его, он должен был хотя бы попытаться. – Коль... - начал он. – Остановлю вас сразу, Александр Христофорович, "Колей" я был только на одну ночь. Мы договаривались. - тон императора стал ледяным и нетерпящим пререканий. Граф и сам всё прекрасно понимал. Они много раз всё обдумывали, обсуждали и наконец согласились на одну ночь. Они думали, что насладятся друг другом и дальше им станет легче, но нет. Теперь в их сердца окончательно прижились пустота и невыносимая тоска, которая навсегда стирала с их лиц искренние улыбки и лишала главного счастья в жизни. Одна ночь – и та закончилась. Теперь – всё. Бенкендорф молча откланялся и пошёл к двери, но услышал тихий шёпот: "Прости меня, Саша, это я предложил, это я – дурак, прости". Из глаз императора катились крупные слёзы, глаза покраснели. Александр подумал, что с удовольствием целовал бы это заплаканное лицо, слизывал град слёз, шептал бы ласковые слова и прижимал к себе своего императора, но в его нынешних полномочиях было только сказать: "Если кто-то виноват, то мы оба". Дверь закрылась за ним с глухим стуком.