Случайная встреча

Глухой стук подошв чёрных кожаных ботинок гулко разносился по улицам Пенаконии, смешиваясь с таким же топотом других пар ног и отдаваясь пульсирующей болью в висках. Чёрное, усыпанное звёздами небо во сне не подвержено световому загрязнению, поэтому каждый луч космического света проникал под уставшие веки, будто шипы под кожу – раздражая и напрягая ещё сильнее. Женщина опустила голову и прикрыла глаза, не боясь задеть пролетающих мимо прохожих. Ночной город пестрил огнями, которые пробивались даже сквозь сомкнутые веки, окрашивая темноту в бурые тона и вспыхивая, как молнии, заставляя мозг напрягаться. Неэффективный метод. Однако открывать глаза и созерцать этот бренный мир не хотелось. Жаль, что с ушами нельзя поступить так же. Уличный гул, отражаясь от стен, методично, с точностью садиста, бил по черепной коробке, вызывая лёгкую головную боль. Машины вытянутой формы выхлопами загрязняли не только и без того редкий воздух мегаполиса, но и тишину. Бесконечные шаги незнакомцев сливались в одно месиво, которое измученный разум начинал воспринимать как марш. Возгласы и разговоры прохожих срывались на крик, чтобы хоть как-то перекричать друг друга, и даже несмотря на это, всё равно превращались в одно сплошное звуковое оружие массового поражения. Возможно, ей стоит заглянуть в один из множества неприметных магазинчиков – с приятной музыкой и относительной тишиной. Иначе она сойдёт с ума. Огромные телеэкраны вспыхивали всё новой, однотипно-пёстрой картинкой, сообщая об экстренных новостях. Краем глаза она замечает молодого галовианца с копной светлых волос, сочетающихся со светло-карими глазами. Транслируемую информацию она старается не слушать – чтобы не подкидывать лишнюю пищу для размышлений. Голодный до мыслей внутренний голос так и норовит утопить и без того раскалывающуюся голову очередной ересью, как пирании – разъесть новой волной тревоги. Её это не устраивает. Но предотвратить это она может лишь ненадолго. Стоит ей только оказаться в, казалось бы, такой желанной тишине – как напряжение наваливается с новой силой, укрывая мускулистые плечи словно покрывалом, брошенным в иссушённой солнцем пустыне одиночества. Пожалуй, единственное, что могло бы сбросить с неё это одеяло и смыть все ненужные мысли – это дождь. Одно из немногих наследий счастливого прошлого, которое она так и не смогла разлюбить, несмотря на остывший сердечный темперамент. К сожалению, на Пенаконии не бывает ни дождя, ни понятия меланхолии – а значит, нужно искать другие способы не впасть в самобичевание. Путь, которым она идёт, неизвестен даже ей самой. Она никуда не спешит, никуда не направляется. Даже не идёт – просто лениво переставляет ноги навстречу неведомому. Просто существует. Так, бесцельно шагая, она и не замечает, как обходит весь район по кругу, уставившись под ноги. Свет холодных фонарей и броских вывесок отражается от кожи её сапог, поднимающих пыль и грязь с каждым шагом. И в этот момент, когда она продолжает идти, в неё влетает сначала тень человекоподобного силуэта, а затем и вполне реальный объект, больно ударяя позолоченной макушкой прямо в предплечье. Искры в глазах, замешательство в чувствах, выбитая почва из-под ног. Её плащ, словно тряпка, подметает тротуар, проверяя его на чистоту. Сверху наваливается тяжёлый металлический груз. Проморгавшись, она осматривает нарушителя своего уединения. Несносный бедолага, сбивший её с ног, оказывается эрудроидом – с типичным для андроидов золотым корпусом, безликим лицом и имитацией волос. На нём – официальный светло-красный костюм, выделяющийся на фоне веселья, граничащего с безумием, такие же брюки и фиолетовый галстук. Вкус скверный, однако кто она такая, чтобы осуждать – видно, явно интеллигент? Ей, давно оторванной от социума и ушедшей в отшельничество, говорить за тенденции нынешнего общества, к счастью и сожалению, не приходилось с момента вступления на кривую дорожку небытия. Названный интеллигентом эрудроид металлическим голосом бормочет себе под такой же нос и, кажется, пытается подняться. Ахерон, уже собравшая себя в кучу, делает это первее, заодно подавая незнакомцу руку, помогая встать на ноги. Рука на шарнирах сначала колеблется – непонятно, от чего, – но потом робко кладёт свою ладонь в её – мозолистую, испещрённую шрамами. Андроид оказывается чуть выше и тяжелее, чем она думала, что затрудняет вступление на землю. После принятия помощи эрудроид, который, казалось бы, не должен чувствовать человеческих, а уж тем более таких ярко-нервозных эмоций, в спешке пытается поставить голос, что выглядит довольно забавно. – Я прошу прощения за то, что только что бесцеремонно сбил вас с ног, госпожа, – эрудроид кланяется. Говорит вычурно, ведёт себя соответствующе. Точно не загулявший бродяга. Она лишь сводит руки, складывая их на груди. На бесцеремонном лице не дрогнул ни один мускул. Безмятежное выражение лица остаётся таким почти всегда. К сожалению, окаменелому, явно не харизматичному, будто застывшему фасаду нельзя было придать эмоциональную окраску, что часто не давало обозначить то, что она имеет в виду на самом деле. Но сейчас это, кажется, и не нужно. Она не чувствует ни злости, ни раздражения. – В следующий раз будь аккуратнее. – Привычка ставить всех с ней на один уровень с помощью простого обращения на "ты" могла звучать грубо, но её это не слишком волнует. – Обязательно, ещё раз извиняюсь, – последние слова говорящего звучат ещё более торопливо, чем прошлые, – вынужден отклониться. Доброй ночи! И кажется, на этом и должен был закончиться этот странный, до ужаса неуклюжий инцидент. Но интуиция женщины кричала о подозрительности данной особы. Человек может и просто спешить, но конкретно куда? Обратная сторона дороги – жилые комплексы, да относительно спокойные застройки, не пестрящие ни дверями заведений, ни рекламой приличных и не очень мест. Почему-то становится интересна мысль о небольшой слежке за неуклюжим прохожим, что так старательно, перепрыгивая через все бордюры, бежал, как спортсмен, в, кажется, ближайший поворот на перекрёстке домов. Конкретной цели у неё нет, так почему бы её не поставить? Пусть мимолётную и глупую, но приносящую хоть какой-то маломальский интерес к чему-то в этой жизни. Или даже радость. С определённого, оборвавшего её судьбу на "до" и "после" момента, эмоции ей приносят только редкие инциденты – уже не говоря о таком чувстве, как радость. Кажется, она уже совсем очерствела. Ахерон поверить не может, что реально сворачивает в противоположную сторону, куда направлялась позолоченная макушка, и, лавируя через прохожих, уверенно направляется навстречу незнакомцу. Ну, "навстречу" – при плохом раскладе. Её цель – удовлетворить детский интерес небольшим заданием с элементами сталкинга, которое заботливо подкинул ей мозг. Вышагивая по тротуару, фонари становились всё тусклее и появлялись на пути реже. Гул шумной жизни стихал, оставляя после себя лишь белый шум в ушах и уже игнорируемую фоновую музыку в виде отблеска особенно высоких голосов. Эрудроид, что странно, будто плавая, шагал, съезжая то в одну сторону, то в другую. Она всё это время находилась в тени зданий и деревьев, что распологались не под властью фонарного освещения. Неповоротливый опять скрылся за ближайшим стыком многоэтажек, вынуждая шагать более прямо и опрометью. Завернув за ближайший угол и убедившись в своей незамеченности, она лишь выглядывала из-за ближайшей стены, смотря на происходящее. Незнакомец наконец застопорился. И, что самое удивительное, исчез. Нет, не в прямом смысле. Конкретнее, исчез его ранний облик. Превратился, пожалуй, в самом буквальном смысле, в пыль. Исчезнувший в мгновение ока эрудроид явил под собой – на немного ниже неё – юнца с немного отросшими по плечи короткими волосами. Светлые, голубоватого оттенка волосы были аккуратно уложены в профессиональную укладку, не делая их излишне зализанными или объёмными. Красный пиджак сменился на его явно лучший аналог. Белый плащ покрывал худощавые широкие плечи и спускался до стройных ног. Рукава свободно развевались на ветерке, оголяя алебардово-бледные запястья, ниже которых шли льняные перчатки на тонких музыкальных пальцах. И это ведь только вид сзади. Мужчина был явно объективно красив. А также, видимо, не последней личностью на этом празднике на планете вечного сна. Не успевает женщина додумать свою мысль, как перед глазами появляются маячащие бензиновые пятна, что пробивают тело судорогой. Черепушка начинает трещать от дискомфорта, а мозг в ней, кажется, уже начинает плавиться. Мысли замедляются, движения — тоже. Похоже, именно из-за этого она не сразу понимает, что происходит. Чья это сила? Измученный головной болью разум подаёт ответ не сразу. Слабость в теле, жгучая боль, затуманенный красочными разводами взгляд. Кажется, она наконец вспоминает, кто использует данную силу. Приспешники Гармонии. На душе становится спокойнее от понимания, что опасность ей не грозит. С усилием, но она всё же легко нейтрализует Гармонию Небытием. Ноги крепчают, переставая быть ватными. Взгляд прозревает. Недомогание отступает. Кто этот человек на самом деле? Честно говоря, она уже начинает жалеть, что вообще решила последовать за своими детскими повадками. Однако вместо бегства она лишь хмурится и грозно выжигает глазами дырку в спине крылатого. Юноша удосуживается повернуть свой светлый лик, и, кажется, на фоне такого мрачного места он светится ещё больше, чем ранее. На картинном лице отчётливо выступают острые, как бритва, скулы; в лунном свете виден лёгкий макияж мужчины. Во впалых глазницах, под светлыми ресницами, на неё смотрят светло-карие глаза, отливающие янтарём. Точёный профиль с тонкими бледными губами и прямым носом смотрится красиво в свете одного-единственного фонаря на этом перекрёстке. Судя по спокойному виду юнца, он даже не подозревает, что его дешёвый трюк был разоблачён и снят. – В шпиона играем, госпожа? – Спокойный и мелодичный голос отдавался от стен жилых домов, создавая эхо. Подобный эффект лишь придавал мальчишескому тону оттенок загадочности. Не будь её эмоциональный диапазон так скуден после становления эманатором, наверняка бы почувствовала страх. – А ты, по всей видимости, – в актёра. – Небрежно брошенная фраза прозвучала язвительно, даже при всём её пустом голосе. После чего рука сама по себе легла на рукоять меча. – Вы сами последовали за мной – будьте готовы к последствиям. – Теперь она точно убедилась в том, что собеседник даже не подозревает, что его эффект был убран так же легко, как бельмо с глаза. – Будьте добры отвечать на мои вопросы. Соврать у вас не получится, и, думаю, объяснять, почему, мне не нужно. Сами убедитесь. Она никогда ранее не испытывала на себе силу Гармонии – удивление от того, что эта сила непонятным образом контролирует речь, и даже её содержание, было ожидаемым. Ну что ж, раз уж юнец начал маскарад первым – она ему подыграет. Скажет всю правду. Да и скрывать ей особо нечего. – Зачем вы за мной последовали? – Голос мужчины был подозрительно спокоен. Интуитивно ей что-то кричало о том, что что-то не так. Однако определить, что именно, и доставит ли это ей какую-то угрозу, она не могла. – Ты бежал, и, видно, торопился. Меня смутило то, что твоё направление было в сектор жилого района. Во мне проснулось любопытство. – Она выдала всё это так спокойно, как будто говорила о чём-то само собой разумеющемся. Юноша искривил тонкие брови в недоумении. Видимо, её логики он так и не понял. Чтобы лишний раз не вызывать подозрений, она решила опустить голову на ладонь, массируя пальцами лоб, изображая высшую степень недомогания. Она всё ещё не понимала, как это она не засмеялась. Юноша чуть прищуривается, и в его взгляде, за лёгкой усмешкой, проступает что-то глубже – настороженность, возможно, даже доля опаски. – Любопытство, говорите... – задумчиво повторяет он и поворачивается всем телом, делая медленный шаг вперёд, не нарушая дистанции. – Обычно такой порок приводит к беде. Не переживаете за свою сохранность? Ахерон не отвечает сразу. Просто смотрит на него исподлобья, продолжая мять лоб, словно проверяя, не начнётся ли снова головная боль. Потом выдыхает: – Мне не интересен дальнейший разговор. – И всё же... – мальчишка продолжает гнуть свою линию. – Вы ведь сами последовали за мной. Он всем своим видом пытается намекнуть, что не верит ей и ждёт отмазки получше. Улыбка проступает на его губах — слишком ровная, чтобы это была настоящая эмоция. Почти так, как улыбаются боги на выцветших фресках. – Да, – простодушно бросает рейнджер. – Мне нечего скрывать. Больше всего меня интересует, зачем ты скрываешься за ликом этой машины. И главное – от кого. – Она не отводит взгляда от его лица, не хмурит брови, не позволяет ни единому мускулу изобразить подобие эмоции, изображая мертвецкое спокойствие. Кажется, тактика действует. Самообладание юноши начинает подводить, как и его уверенность – это видно по дрогнувшим пальцам и отведённому взгляду. За этим следует нервный смешок. Теперь эстафету контроля забирает она. Мужчина становится в её глазах мечущимся загнанным зверьком. Он на миг замирает. Взгляд едва заметно цепляет её левую руку, всё ещё не отодвинутую от меча. – И что, госпожа, вы сделаете, если я не отвечу? Отрубите мне голову посреди спального квартала? Если, конечно, сможете – в своём положении. Ахерон тихо цокает языком, убирая руку с рукояти меча. Какая самоуверенность. – Не обольщайся. Я бы сперва дождалась, пока ты скажешь что-то действительно интересное. – Она выпрямляется как по струнке и обходит мужчину сбоку, становясь в положении спины к спине. – И с чего вы, как ты обращаешься ко мне, взяли, что ваш маленький трюк сработал? И тут мальчонку как кипятком ошпарило. Стоя к нему спиной, она даже так видит, как тот чуть отпрыгнул, останавливая себя лишь на издержках спокойствия. Однако, понимая свой проигрыш, он выбрасывает маску невозмутимости добровольно, позволяя себе обернуться к ней, переставая подвергать свою спину возможному режущему удару. Глаза – янтари, которые в нынешнем направлении стоят на свету – нездорово сверкают, даже с учётом искусственного освещения. Они мечутся из стороны в сторону, и, кажется, Ахерон даже становится его жалко. Перегнула палку? Очень даже. В конце концов, она не хотела ему навредить, а попытки его самообороны уничтожила в зачатке, напугав беззащитного перед ней юношу. На бледном и без ужаса, почти мраморном лице проступает осознание и понимание: – Силу Гармонии подавить, не имея ничего под рукой, можно лишь, имея силу... – лицо испуганного становится белым как бумага, – ...Небытия! Валявшийся на давно забытой полке под метром пыли стыд вдруг жгуче бьёт в районе груди. Надо кончать с этим фарсом. Она устроила – она должна всё загладить. Для начала нужно хотя бы успокоить молодого галовианца на грани паники, а дальше как пойдёт. Это, конечно же, если он её вообще подпустит. Последователи Небытия – не самые желанные гости во многих галактиках, а уж тем более в Асдане, на самой Пенаконии. Она совсем не тот человек, что может и умеет поддерживать. Точнее, умела – до потери всей той человечности и таких же человечных радостей, что её лишили. Она не уверена, что сокращать физическое расстояние между ними будет хорошей идеей. Из возможных у неё крутится в голове лишь одна: опять напугает, а тот навредит либо себе, либо ей. Она выдыхает, собираясь с духом: – Успокойся. Я не хочу тебе вредить. Как банально, что от своих же слов хочется себе же разбить лицо. Она не надеется, что смысл сказанного усмирит собеседника, но вкладывает все усилия в свою интонацию, что стала тише и теплее – настолько, насколько возможно это провернуть в её ничего не выражающем голосе. А что ей ещё делать? Все возможные варианты застряли поперёк горла, как кость. Она лишь виновато опускает глаза, отступая ещё на несколько шагов. И вдруг осознаёт: меч всё ещё в руках. Как прокажённая, она одёргивает пальцы, поднимает руки в открытую позу – показывает, что ничего опасного не держит. Ей не удаётся посмотреть на мужчину – она даже не может взглянуть на его до блеска очищенные ботинки. Срамно и страшно: малейшее движение может усугубить ситуацию. Юнец напрягается всем телом. Плечи едва заметно поднимаются, воздух застывает у него в лёгких, как у ребёнка, застигнутого за шалостью. Скрип зубов, неестественно длинная пауза – всё это выдаёт, как его внутренний алгоритм, пусть и человеческий, захлёбывается в попытке придумать ответ или выход. Ему явно неуютно. Он явно ей не доверяет. Спокойствие было лишь маской, под ней – хаос. – Если ты этого хочешь, я могу уйти, – женщина говорит мягко, но чётко. Так будет лучше. Она успеет раствориться в толпе, избежит проблем с верхушкой этой планеты. В лучшем случае – её просто выдворят. Он же успокоится и, в конце концов, выйдет из ситуации живым. А ведь рейнджер вполне могла бы оборвать его бытие ещё в самом начале. Но зачем? Ахерон продолжает стоять к нему спиной, прямая, как статуя. Она чувствует: его дыхание выравнивается, он обдумывает предложение. И в этот момент, чтобы не позволить нервозности снова затмить рассудок – себе, не ему – она делает то, что совершенно противоречит её характеру. – Ты выглядишь испуганным, – её тон неожиданно ровный, почти... человеческий. – Пойми, я не несу тебе опасности. Тишина. Он не отвечает сразу. Она слышит, как он тяжело сглатывает – звук сухой, хриплый, будто в горле пересохло. – Кто ты? Самоуничтожитель? – Да. – Что тебя держит на Пенаконии? – Ничего. – Почему ты здесь? На этом вопросе она стопорится. Последняя воля человека, чьё имя её короткая память уже успела схоронить. Передача реликвии – её обязанность. Провожать людей в последний путь – её дело. Она не даст всему, что выстроила, рухнуть из-за какого-то крылатого тревожника. – Наследие часовщика, – голос вновь становится стальным – с двойной порцией. Не ожидала, что интонация может так выдавать. Ей кажется, что её ложь видна, как росинки на рассветом солнце. Но упрекать ли её за это? – Скажи честно, – напряжённая пауза, – ты хотела покуситься на мою жизнь? – Я не повторяю одно и то же. Вредить тебе – бессмысленно для меня. Она ощущает, как его дыхание на долю секунды сбивается. Будь она перед ним, возможно, узрела лишь закаменелое лицо – но в спину он больше не смотрит. В его позе появляется что-то выжидающее. Несколько долгих секунд висит тишина, такая плотная, что слышен их общий пульс – или, может, это её воспалённые виски отзываются пульсацией. Ахерон поворачивается и на миг прикрывает глаза, позволяя улице снова вбиться в череп – теперь не как враждебная буря, а как слабое напоминание: ты всё ещё жива. Она говорит тихо, как будто наедине с ним и с собой: – Знаешь, мне уже не важно, кто ты. И уж точно не важно, что ты задумал. Но ты один. И тебе плохо. Это видно даже сквозь весь этот парад. Я чувствую боль. А боль, увы, – единственное, что я умею распознавать с первого взгляда. Она решается поднять взгляд на мужчину. Тот стоит как вкопанный – но хотя бы не разгорячённый эмоциями, как прежде. – Если хочешь, чтобы кто-то просто... посидел рядом, пока буря не пройдёт, – я могу. Теперь ей хочется разбить себе не только голову, но и оторвать язык, переломать все конечности. В конце концов, она и есть та самая буря! Он смотрит на неё широко раскрытыми глазами – будто не верит. Будто с ним давно уже никто так не разговаривал. Пальцы, что секунду назад были сжаты в кулаки, расслабляются. Он опускает плечи. Он не отвечает – только делает шаг в сторону, прислоняясь плечом к стене. Потом опускается прямо на ступеньки подъезда, пачкая белёсый костюм и склоняя голову. Она садится рядом, чуть поодаль. Между ними – расстояние. Но уже нет той стены, что стояла минуту назад. Просто два человека, затерянные среди бесконечной, кричащей тишины города, делящие между собой короткое, почти священное молчание. – Я хотела бы извиниться. Я правда не хотела тебя напугать, – она меланхолично вздыхает, позволяя пыльному, затхлому воздуху пробиться клочьями в лёгкие. Отвратительно. – Я... я тоже должен извиниться перед вами, – он мямлит, как пристыженный ребёнок. – Я не смог совладать с эмоциями и не фильтровал сказанного. Я... – Ладно, забыли, – грубо перебивает его она, лениво глядя в пол. – Как тебя звать хоть? Мальчишка округляет и без того большие глаза. Брови поднимаются так высоко, что почти теряются под густой чёлкой. – Вы серьёзно меня не знаете? Она лишь прищуривается, поворачивая лицо к собеседнику. Вглядывается в каждую черту молодого, точёного лица и ищет что-то в янтарных глазах. Да, знакомо... Но мутная память не желает давать чётких ответов, и без них она не спешит с выводами. – А должна? – срывается с губ само собой. Вместо "Припоминаю" или "Возможно, встречала". Удивление на его обычно спокойном лице продолжает играть яркими красками. Она и сама дивится – особенно когда выражение незнакомца сменяется искренней радостью, почти детской, выливающейся через край. Улыбка – светлее звёзд и пульсаров. Такая патетичная картина, что глаз не отвести, даже если уже рябит. – Хотя... нет. Просто забудьте, – он прикрывает глаза с довольной улыбкой. – Ну, судя по тому, что ты себе каких-то покушений навыдумывал, ты не последняя тут личность. Я права? – Иногда просто хочется побыть "никем". Я бы попросил вас тоже не заострять внимание на моей личности. Пожалуйста. Она молчит. А молчание – знак согласия. На миг единственным звуком становится шелест её плаща, тронутого ночным ветром. Секунда, две – и ей начинает казаться, что он ушёл. Но лёгкий, почти невесомый поворот воздуха у плеча выдаёт обратное: он всё ещё рядом. Молчание – никакое. Ни раздражает, ни успокаивает. Его не хочется прерывать, но и слушать его дальше – тоже. – Так и будешь меня на "вы" звать? – наконец подаёт голос она. – Простите. Привычка, – слышится, наконец. – Хотя... вам идёт "госпожа". Голос всё такой же мелодичный, но теперь в нём – новая, мягкая, почти игривая интонация. Словно, слетев со сцены, он ищет сцепления с реальностью. – Я бы с вами... – она делает недоуменную паузу, — или с тобой? Кажется, я уже сама запуталась, – выдыхает, запускает пальцы в волосы, а потом тихо смеётся, осознав абсурд сказанного. Мальчишка поворачивается к ней с изумлением, и его глаза забавно искрятся. Да, с ним давно никто не разговаривал так... по-домашнему. Он хохочет в унисон, и ей кажется, что прежнее напряжение между ними – лишь галлюцинация. – Вы выглядите старше меня, поэтому, считаю, ваше обращение ко мне на "ты" вполне обосновано, – спокойно поясняет он, уже без смущения. – Это значит, можно на "ты"? – Это значит, можно на "ты". – Ну нет, так не пойдёт, – она смотрит ему в глаза, пытаясь звучать серьёзно и саркастично одновременно. – Тогда и я жду к себе такого же обращения. Мне же неловко. – Но это неуважительно! – Неуважительно – считать меня старой. – Я не это имел в виду, позвольте пояснить! Она лишь шире улыбается, пихая юношу локтем в бок, чего он явно не ожидал. Теперь он выглядит ещё комичнее. – Поняла я, поняла, – глядя прямо, она раздвигает ноги пошире, ставит на колени локти и утыкается ладонями в щёки. – И на сколько же я выгляжу? – Вы... – мальчик подбирает слова, стараясь лишний раз не сказать чего-то неловкого. – Вы выглядите не то чтобы старой, а скорее усталой и измученной. Она чувствует, как его взгляд с её лица поднимается и замирает на большой седой пряди среди копны длинных фиолетовых волос. Ахерон не отвечает. Просто сидит. Но в её груди что-то едва заметно дрожит – будто что-то потянулось к голосу. Смешно. Столько лет тишины – и вдруг дрожь от слов. Пожалуй, её это действительно немного задело. Её внешность давно не соответствовала возрасту – последствия пережитого стресса. Она это знала. Но услышать это со стороны... Это вызывало лёгкую обиду, грусть и ностальгию. Он, кажется, всё чувствует. Потому что в следующую секунду он подвигается чуть ближе. – Извините, я не хотел вас... тебя обидеть, – его ровный тон сбивается на таком простом слове, как "тебя", и негативные эмоции отступают на второй план. Перед ней – такой странно несовершенный, но искренний собеседник. – Можно кое-что спросить? – Она решает быстро свернуть тему, хоть и смотрится это немного нелепо. Кажется, они оба идеально неидеальные. – Перед другими вопросами ты разрешения не спрашивала. – Я хочу спросить, зачем ты бежал и прятался. Ну вот, кажется, она снова всё испортила. Мужчина напротив напрягается и еле заметно поджимает губы. Хотя... возможно, лучше уж испуганный, чем снова превращённый в непроницаемую икону с маской довольствия и безмятежности. Эта наспех налепленная маска, кажется, раздражала её. Или не казалось – а именно раздражала. – Я, как вы уже поняли, довольно узнаваемая личность, – он глубоко вдыхает и опускает плечи. – Иногда мне хочется просто исчезнуть в толпе. Идти среди обычных людей без страха за жизнь, без притворства. Такая... магия мне это позволяет. Он делает паузу. – Как вы могли догадаться, она не вечна. Пришлось быстро скрыться. Он грустно смотрит себе под ноги, и тут она понимает: её обычно присущая меланхолия заразна. – Значит, ты... сбежал от собственной тени, – голос Ахерон звучит неосуждающе. Скорее, с горечью сочувствия. – Скорее, от собственного света, – горько усмехается он. – Я вряд ли смогу понять тебя. Я ведь давно не появлялась в обществе. По крайней мере, в живом, – она выдерживает короткую паузу, чтобы не поймать его испуганный и вопрошающий взгляд. – Но я постараюсь поддержать тебя настолько, насколько у меня хватит сил, – глухо говорит она. Он поднимает на неё глаза. Смотрит молча, как будто не верит, что кто-то может сказать это так легко — без цели, без выгоды. Словно признание — это не слабость, а общий знаменатель. Неожиданно она раскрывает руки, импровизируя приглашение в объятия. Она даже не знает, на что надеется. Но, к её удивлению, спустя несколько долгих секунд, на её грудь падает подозрительно лёгкое тело – и тут она осознаёт настоящую худобу мальчишки. Её губы едва заметно шевелятся в кривой ухмылке. Она кладёт руки ему на лопатки – почти невесомо, учитывая тяжесть своих натренированных рук. Его белёсые крылья щекочут ей шею, но она даже не шевелится. Юноша не знает, куда деть ладони, поэтому они просто свисают, как бесполезные отростки. Она морщится от собственной аналогии. – Ты... ледяная, – подытоживает он, наконец решившись ухватиться пальцами за её плечи. – Мертвецкий холод всегда меня преследует. Можно сказать, морально я давно мертва, – ухмылка дрожит на губах, напоминая одновременно о смущении и тоске. Из памяти всплывают её последние объятия с возлюбленной – перед тем как белёсые косы обагрились кровью, хлынувшей из груди после удара катаны, а ярко-голубые глаза потеряли последний отблеск жизни. Она сама не понимает, почему этот сдержанный юноша напоминает ей её импульсивный, угасший лучик света, но она не хочет, чтобы карие, блестящие глаза повторили судьбу небесных. Он резко выпускает её из объятий и поднимается. Торопливо снимает с себя плащ, уже не белёсый – запачканный от грязных ступеней крыльца. В следующую секунду она ощущает его тяжесть на своей спине – мягкий, тёплый кашемир. – Не пойми неправильно... – он неловко кашляет в кулак, – ты одета слишком открыто даже по меркам Пенаконии, где средняя температура терпима для большинства расс. Твоё подобие плаща оставляет спину открытой – это может сказаться на здоровье. – Ясно. – Пауза. – Спасибо. Мужчина лишь слегка улыбается и, доставая телефон, смотрит на время. – Спасибо за... – тихо говорит он, почти шёпотом, – ...за всё. Надеюсь, мы ещё встретимся. Он спешно поднимается и уходит, оставляя Ахерон одну — сидеть на холодных ступенях, обрамлённых плиткой. Она осознаёт, почему юноша казался ей таким знакомым, лишь после той странной встречи – вновь проходя мимо квартала, где всё началось. На баннере всё так же прокручивали одну и ту же рекламу. Взгляд выцепил знакомое лицо с пылающим янтарём. Вывеска гласила о новом выступлении некоего господина Воскресенье в Большом театре. Ещё более удивительно – глава клана Дубов в своём-то возрасте. Ребёнок в погонах! Примечательной деталью, которую она подметила, было золотое сияние нимба за его головой. Вот чего не хватало для полноценного ангельского образа. Раньше она даже не задумывалась, что галовианцы способны снимать его. По привычке – как и тогда – она решила последовать за ним. Проскочить через охрану и явиться на концерт тайком, не покупая билет, она могла бы без проблем. Но осознание того, что эти кредиты поддержат и без того стремительную карьеру "птенчика", остановило её. Впрочем, достать нужную сумму оказалось не так уж сложно. Она давно не разбирается в музыке, но если её спросят, понравился ли ей концерт, – она уверенно ответит: да. Удовольствие от созерцания алебардового цвета запястий, держащих дирижёрскую палочку, вырисовывающую причудливые фигуры в воздухе, было удивительно сильным. Как и от взгляда карих глаз, случайно зацепивших её среди толпы – в них на мгновение промелькнули удивление и детское воодушевление. И тогда она впервые за долгое время отводит глаза. Не от страха. Не от слабости. А чтобы он не увидел, как в её глазах появляется тень дрожащего света. Как дождь, которого никогда не бывает в Пенаконии.