one day before my suicide

Сад утопал в лепестках, будто небо в порыве нежности срезало себе кожу и забросало ею землю. Воздух был сладким, приторным, как старое вино, забытое в подвале. Пьянящее, душное дыхание весны. Она лежала в этом цветущем обмане, безучастная, как выдохшееся пламя. Тело её не ощущало тяжести, и казалось, если ветер подует чуть сильнее, он унесёт её — как лепесток, как прах, как ненужное послание, которое никто не прочитал. Юки Тэнши — такое красивое имя, будто её выдумали в порыве вдохновения поэт и художник одновременно. В детстве её называли снежным ангелом. Не потому что она была добрая — скорее наоборот. Юки не смеялась, как остальные дети. Не бегала, не визжала, не играла в салки. Она стояла на краю школьного двора и смотрела на падающий снег, будто искала в нём что-то важное. Что-то, чего никто, кроме неё, не мог увидеть. Снег ложился на её волосы, на ресницы, на ладони, и она словно растворялась в этом безмолвии. Учителя шептались: «Чистая… странная… не от мира сего». А дети — проще: «снежный ангел». Она помнила, как однажды нарисовала ангела мелом на асфальте. У него не было лица — только крылья. Она чувствовала себя гниющей куклой, выброшенной на обочину жизни. Трава под спиной была влажной, как будто земля пыталась её удержать, умоляя не уходить. Лепестки сакуры сыпались с неба, как чья-то забытая молитва. Розово-белое платье в цветочек сливалось с этим фоном, и Юки казалась частью пейзажа, живописной ложью, которую природа случайно создала в припадке вдохновения. В глазах отражалась тишина — не спокойная, а мёртвая. Та, в которой замирают крики. Та, что предшествует последнему шагу. «Мир будто специально построен, чтобы давить. Он вдавливает тебя в асфальт с такой грацией, словно это танец. Вальс отчаяния. А ты — партнёр, который давно не нужен». Девушка не плакала. Она уже давно всё выплакала. Её слёзы высохли, как старые чернила в ручке — остался только глухой скрежет по бумаге души. Внутри была не боль, не злость и даже не усталость. Внутри было… ничего. Пустота, которую даже не пытались заполнять. Город жил. Он шипел, скрежетал, визжал тормозами, стучал каблуками по мостовым, смаковал собственную рутину, как жирный чиновник смакует дорогой обед. Люди спешили, договаривались, ругались, смеялись. Юки наблюдала за ними так, как наблюдают за муравьями в банке — с лёгким отвращением и полной отстранённостью. Она не вписывалась в этот спектакль. Её роль давно вырезали из сценария, забыв уведомить актрису. Теперь она просто бродила по сцене, путая реплики и надеясь на аплодисменты, которых не будет. Ни цветов. Ни финального поклона. Сегодня был её день. Последний. Парадоксально — но впервые за долгое время Юки чувствовала нечто, отдалённо напоминающее свободу. Будто, зная, что завтра не наступит, все маски спадали. Не нужно было больше быть хорошей, удобной, улыбчивой. Можно было просто быть, просто закончить. День она планировала провести медленно, разжевать каждую минуту мира Содома и Гоморры. Выпить любимый чёрный кофе, обжигающий горло и мозг своей крепостью. Поесть сладкого мороженного, которое она запрещала себе долгое время из-за бессмысленных диет и голодовок. И самое главное — встретится с тем, кого, казалось, она знала лучше всего. С тем, кто заботился о ней больше остальных людей в этом поганом мире, проще говоря, лучик света. Её молодой человек тоже был чужаком в этом мире. Вечно с потухшим взглядом, сдержанный, отстранённый — он словно жил на границе двух реальностей: одной, в которой обитали все, и другой, где был только он, со своими мыслями, расчётами и молчанием. Люди проходили мимо, не задерживая взгляд, разве что шептали за спиной — «странный», «не от мира сего». Он не любил толпы, не говорил попусту, не улыбался без причины. Казался холодным, почти механическим, будто сердце его давно сменили на точный механизм. Но именно за этой непроницаемой оболочкой таилось нечто удивительное. Ласка — не показная, а настоящая, деликатная, будто он прикасался к её душе, опасаясь сломать. Он не говорил громких слов, не делал громких жестов, но в том, как он поправлял ей волосы, в том, как молча держал руку в тишине, было больше тепла, чем во всех чужих признаниях. Он был укрытием от мира, таким же странным, таким же потерянным. Но рядом с ним Юки чувствовала, что даже холод может быть мягким. Юки легко поднялась с места, оперевшись сначала на руки, потом уверенно встав на ноги. Ткань была лёгкой, почти невесомой, и подол дрожал от малейшего движения, словно цветочные лепестки, трепещущие на ветру. Волосы — тёмные, чуть волнистые, касались плеч, как напоминание о чьих-то пальцах. В глазах — всё то же безмолвие. Первые шаги она сделала по знакомой тропинке в саду сакур. Цветы кружились в воздухе, как замедленные мысли. Здесь всё было таким, как и в детстве — только Юки изменилась. Она шла медленно, будто стараясь впитать каждый запах, каждый отблеск света на лепестках. Впереди, у каменной дорожки, сидела бабушка — работница сада. В пальцах у неё был плетёный венок из сакуры, а на лице — доброта, такая редкая и теплая, что от неё хотелось плакать. Юки вдруг остановилась остановилась. — Куда держишь путь? — с легкой добротой спросила пожилая женщина. — В бесконечность этого мира. — то ли отшутилась, то ли это был крик души молодой девушки.  Бабушка словно что-то почувствовала. Смотрела чуть дольше, чем обычно, как смотрят на птицу, готовую улететь. Чуть сузив глаза она себе под нос прошептала: — Ну Бог с тобой. — последнее послание.  Юки улыбнулась ей, искренне, в последний раз. Сад цветущей сакуры остался позади. Вокзал встретил её шумом — не тем, что зовёт, а тем, что глушит. Всё вокруг гудело, звенело, двигалось. Металл, кожа, кофе в пластиковых стаканах, голоса, объявления — это был не просто вокзал. Это был микрокосм. Срез человеческой природы, собранный в одном месте. Люди толкались, смеялись, ругались, теряли чемоданы и находили друг друга после долгих лет. Кто-то воссоединялся, кто-то убегал — от себя, от семьи, от жизни. Всё это кипело, как варево: слишком густое, слишком солёное, слишком острое. Юки шла вдоль перрона, чувствуя, как липкая реальность прилипает к коже. Воздух был пронизан запахом дешёвого парфюма, масла с колёс и чего-то горячего, приторного — запаха вафель и предчувствия беды. У витрины с мороженым стояла очередь. Мелкая, серая, но всё равно очередь. Как будто даже перед смертью нужно выстоять свою долю времени. Девушка не торопилась — она уже никуда не спешила. Она выбрала фисташковое. Цвет — как глухая зелень тени под деревьями. Вкус — из прошлого, когда всё было проще и светлее. Когда она ещё верила, что поезд способен увезти не только тело, но и душу — туда, где легче дышать. Она села на скамейку. Вокруг — жизни, разбросанные как монеты в фонтане: кто-то смеялся, кто-то рыдал. Молодой парень в форме стоял с распахнутыми руками, и к нему бежала мать — лицо у неё было перекошено, как у человека, увидевшего чудо. Рядом обнимались две девушки: они кричали сквозь смех, одна держала в руке старую мягкую игрушку, как будто она смогла пережить расстояние между ними. Всё это — счастье. Вокзал умел создавать иллюзии. Но Юки больше не верила. Она знала: где счастье — там и его тень.  Всё случилось весной. Тогда, когда сакура ещё только набирала цвет, а воздух был прозрачным, будто весь мир собирался вдохнуть заново. Подруга стояла на этом же вокзале — с рюкзаком за спиной и сиянием в глазах. В одной руке — билет до Токио, в другой — фисташковое мороженое, которое они купили вместе. Она смеялась, крутилась на месте, говорила: «Я начну всё сначала. С чистого листа. В большом городе такие, как я, нужны». Юки тогда поверила. Или сделала вид, что верит. Она улыбалась в ответ, хотя внутри что-то дрожало — предчувствие, будто оторвали лепесток и отпустили по ветру. Через две недели подруга позвонила: ночь, голос сорванный, дыхание рваное, как будто задыхалась не от слёз, а от самого мира. Говорила, что не может больше. Что работа — ложь. Что люди рядом — пустые. Что каждый вечер всё сложнее дышать, и стены кажутся выше, чем небоскрёбы, а потом — тишина. Позже девушка узнала, что её нашли в квартире с выключенным телефоном, обгрызенными ногтями и запястьями, в которых, казалось, осталась только тишина. С тех пор она ненавидела этот вокзал. Он крал мечты, обещал начало, а приносил конец. Юки помнила это, потому и смотрела на счастливые лица, как на маски. Вот там — мужчина незаметно вытаскивает кошелёк из чужого кармана. А вот тут — девушка притворяется, что случайно уронила телефон, чтобы незнакомец помог и завёл разговор. Вокзал был зеркалом. Он отражал всё, что в человеке есть — от искренней любви до самой низменной подлости. Вкусив мороженное, словно запретный плод, по рту девушки не раздалось ожидаемое ощущение сладости и наслаждения, которое она испытывала раньше. Вкусовые рецепторы словно отказались передавать вкус, а вся еда вызывала дикую тошноту. Но Юки всё равно старалась правильно питаться и буквально запихивала в себя эту еду, не смотря на головокружение и раннее упомянутую тошноту.  Говоря откровенно, примерно за неделю до этого дня её тело действительно начало отказывать. Словно весь организм всё понял и готовился к логическому концу. Раннее расторопные ножки девушки теперь не могли пойти и пяти тысяч шагов без остановок на передышку и на «попить кофе», на деле это был просто очередной предлог, чтобы посидеть и отдохнуть. Юки регулярно употребляла нейролептики и антидепрессанты, всё как прописал ей уважаемый врач, заведующий местного отделения неврологии. Только была в них одна проблема — таблетки избавляли лишь от чувств, но не от мыслей, ускоряя процесс.