Артхаус

She'll get you dancin' with the crack of the whip She'll take you up to heaven in her rocket ship

Неоновый свет расплывается перед глазами — глубокий, розовый. Стрекочущие лампочки над головой, словно вырезанные из фильма, с мигающей вывески стриптиз-клуба. Странно, что Кю думает об этом так? Но он даже не замечает — думать связно становится всё сложнее. Полутёмная комната ощущается герметичным кубом, висящим среди пустоты, на окраине всей земли, с которой никому сюда не добраться. Никто не побеспокоит. Кю запрокидывает голову, чтобы мир кружился. Дрожал, как пламя, что обволакивает полумрак. Розоватые тени, блуждающие по углам. Вслед за взмахами рук, за проворными пальцами, расстёгивающими воротник, ложащимися на шею. Всё труднее дышать спокойно — когда Урума прижимает его к постели, горячо дыша прямо в ухо. Они оба ещё одеты — хотя прятать друг от друга им больше нечего. Всё, что таилось так глубоко внутри — уже давно обнажено до предела. Это больше не слабость, так ведь? Выгибаться навстречу, не осознавая этого, открываясь для ласк и боли, когда мир вздрагивает, кружит над головой. Стонать, не прикрывая ладонью рот, пока розовый свет заливает кожу, подчёркивает все изгибы, как будто в фильме, в той самой сцене, когда камера наехала слишком близко, а после — тьма. Ты так крепко жмуришься, и этот образ отпечатывается на сетчатке. — Так хорошо? Ладонь Урумы уже шарит возле ремня, вытаскивая края рубашки, а его губы прижимаются к сгибу шеи, язык щекочет её — поспешно, влажно и горячо. Шигоку чувствует себя мороженым, что вот-вот растает, превращаясь в липкую лужу, пятная собой всё, к чему прикасается. Розовый свет расплывается перед глазами — он не может контролировать то, что чувствует. Рядом с Урумой всё становится таким неправильным. И одновременно — настоящим. Никто другой не добрался бы до самой сути. Никто другой и не проникнет в это пространство — где Кю способен позволить себе наслаждаться, не только ненавидя и уничтожая. Хотя за этими вещами привычно прятаться — в конце концов, причинять боль это слишком просто. Так приятно и ожидаемо. Даже правильно. Держать руку над рычагом, что запускает лезвие гильотины. Смотреть, как жизнь в глазах затухает. Камера наезжает, и всё становится ярко-красным. Без какой-то веской причины — лишь по приказу его руки. Завораживает, не правда ли? Но эта комната — розовый свет неона. Тени, кружащие на потолке, что качается над головой, и мир кажется перевёрнутым. Тело дрожит, напряжённое, натянутое, как струна. Когда руки Урумы перехватывают поперёк, словно готовясь сломать пополам. На что похож был бы этот звук? Кю улыбается краем губ, фокусируя мутный взгляд — с потолка на лицо Урумы, нависающего вплотную, бесцеремонно прижимающего к кровати. Тёмные волосы, лезущие на глаза, а в глазах — легко читаемое желание. Ненасытное, необъятное. Чёрное солнце, что поглощает всё. Истребляет. И мир сжимается в одну точку — где их тела соприкасаются. Голос Урумы — глубокий, хриплый, будто он старше своего возраста. Он говорит с предыханием — и это уже не вопрос: — Мы можем запечатлеть это. Ведя ладонью по хаотично вздымающейся груди и прижимая ещё сильнее. Шигоку чувствует себя бабочкой, угодившей прямо под пресс. Хрупкие крылья бы трескались с тем же звуком, с каким отлетают пуговицы рубашки и теряются в темноте. Это тоже завораживает. Неоновый свет, отражающийся в объективе камеры. Сюн ставит телефон аккурат напротив, на столике возле кровати, чтобы все действия попали в кадр. Кю представляет, как выглядит в этот момент — с трудом поднявшийся на локтях, в спущенных рукавах рубашки. Его шея открыта, обнажена, на ней должны быть видны следы. Его взгляд замутнённый, он щурится прямо в камеру, облизывая губу. В груди начинает колотить быстрее — словно свет теперь направлен только на него, и он не может удержаться от едкой реплики, что всегда была для него щитом: — Вот как, экспериментальное тело А... Почти физически чувствуя, как Урума напрягается каждый раз, когда слышит это. Слишком приятное зрелище — распалять его. Доводить до грани. Кю это слишком нравится, и он с ухмылкой добавляет: — Не облажайся с ракурсом. Представляя своё тело в розовом свете и невольно выгибаясь и раздвигая бёдра. Сюн залезает обратно на край постели, подбираясь издалека — словно хищник, покоряющийся желаниям, что выслеживает и выжидает, прежде чем разорвать на части. Его взгляд каждый раз темнеет, когда он слышит эти слова, и Кю с жестоким удовольствием повторяет: — Ты же сможешь, экспериментальное тело А? Придвигаясь вплотную, ведя рукой по его груди и медленно опускаясь ниже. — Сможешь не облажаться? Или ты всё ещё слишком слаб? Урума смотрит, не отвечая, и его мышцы напрягаются. Кю приятно оглаживать их, словно гладкий горячий камень, пытаясь поцарапать даже сквозь ткань, задевая соски — перед тем, как одежды на них не останется и сил сопротивляться себе — уже тоже. Он растает, как мороженое — он это знает. Они оба растворятся друг в друге, и времени думать уже не будет. Не будет времени притворяться. Но пока оно есть — Шигоку пользуется им до конца. Насмешливо шепчет: — А если... ты до сих пор не готов к моим испытаниям, — ехидно щурится. — Может быть, я тебе всё-таки не по зубам? Урума шумно выдыхает, резко подаваясь вперёд, чтобы всем телом повалить на постель и буквально вжать в неё, перехватив запястья, и впивается в шею губами. Кю стонет, не пытаясь противостоять — да и что он может сделать, придавленный крепким телом, к которому так хочется прикасаться, отдаваться на растерзание, забывая про всё на свете. Про то, кто они за этими стенами, сохраняющими их тайну. Может лишь жалить словами, извиваясь под ним как змея, шипя с жарким предыханием: — Ты ещё даже... не убил Кугу... такой слабак... Получая в ответ только укусы в шею и болезненные засосы — теперь там точно останутся тёмные пятна. Как они смотрятся в кадре? Он представляет себе наезд камеры. Переключение с разных ракурсов. Замедление. Плавная фокусировка. Хватает ли освещения? Может, всё слишком розовое? Кю теряется в мыслях и том, что чувствует. В беспорядочных ощущениях. Рубашка сползает, болтается на запястьях, пуговицы летят во тьму. Ремень щёлкает и одним взмахом отлетает куда-то в сторону. Глухой звук расстёгиваемой ширинки — поспешно, но аккуратно. Движения Сюна всегда такие — даже если он раздражён. Когда в глазах его вспыхивает чёрное пламя, испепеляющее дотла. Завораживающе. Чувствовать его возбуждение, прорывающийся наружу голод. Быть причиной всех его действий. Первопричиной всего. Быть прижатым к постели — раздавленным этим чувством, что заполняет всё тело, плещется в лёгких, не давая вздохнуть спокойно. Быть лишь стоном, вырывающимся из горла, позабывшим про все слова. Ощущать, как спадает стена одежды — обнажённые бёдра слегка дрожат, невольно обхватывая Сюна за пояс, прижимаясь ещё теснее. Сильные руки поглаживают в разных местах — словно везде одновременно. Задевают зажившие шрамы, на миг останавливаясь, обрисовывая все линии — уродливые, отвратительные, горящие от каждого прикосновения, словно по ним снова проводят лезвием. Но руки Сюна умеют бережно — замедление, фокусировка. Поцелуи поверх укусов, успокаивающие шею. Волосы лезут в лицо, он опускается ниже — целует грудь, нежно гладит бёдра. Шигоку дышит так громко, что едва ли может слышать что-то ещё. Комната кружится, камера ловит каждый нетерпеливый вздох. Если Урума продолжит, можно сойти с ума. Но для этого время ещё не настало. Кю находит в себе силы, чтобы приподняться, перевернуться, увлекая Сюна за собой, и оседлать его колени, наклоняясь к лицу, дыша в приоткрытые губы: — Я сам... выберу лучший ракурс. Обернуться на камеру — представить себе этот кадр. Он почти полностью обнажён, осталась тонкая ткань белья — последняя существующая преграда. Но Урума одет — и это следует наконец исправить. Отправить всё, что уже не нужно, в путешествие в темноту. Поспешно гладить напряжённые мускулы и любоваться затуманенными глазами. Горячая кожа — обжигающее касание. Кончики пальцев горят, словно их погружают в лаву. Тело Урумы — словно выкованное из пламени. Каждый кадр с ним — достояние. Шедевр кинематографа. Кю плывет от этих ощущений, словно видит со стороны — как сидит на его бёдрах, плавно раскачиваясь, и сквозь последнюю преграду ткани их напряжённые члены соприкасаются. А камера всё наезжает. В ушах звучат только вздохи, и Урума не предупреждает — просто тянется куда-то в сторону, шарит рукой под подушкой. Он хорошо подготовился — Шигоку знает. И позволяет убрать наконец все преграды, освободиться от давящего белья, и со стоном принять все прикосновения. Пальцы влажные и прохладные — и это тоже сводит с ума. Другой рукой Сюн поглаживает по груди, почти не меняя позу. Задевает соски, играет с ними — это щекотно, почти мучительно. Но его губы торопятся успокоить, мягко касаясь груди и шеи. Чтобы потом нежно укусить. Шигоку вздрагивает и стонет — и насаживается на пальцы, жмурясь от наслаждения. Через шум в голове прорывается голос Сюна — что звучит ещё глубже и сокровеннее: — Ты только мой. Дрожь от этих слов кажется всеобъемлющей — куда чаще Кю сам говорил подобное. Не забывал напоминать Уруме его место. Его принадлежность. Но мир кружится, перевёрнутый, и камера фиксирует каждый вздох. Прикрыв глаза, он отдаётся этому вихрю, расслабляясь в сильных руках, что осторожно массируют, подготавливая. В какой момент пальцы сменяются чем-то другим — не успеваешь даже заметить, но камера всё фиксирует. Наверняка это очень красивый кадр. Неожиданный поворот сюжета. Как Кю вздрагивает и изгибается, понимая, что в нём вибратор. Урума подготовился — даже слишком. В глазах мелькают огни неона, и возбуждение становится невыносимым. Шигоку ёрзает, насаживаясь всё глубже, и через стон рвано шепчет: — Не можешь... сам, что ли? — пытаясь вернуть тону высокомерие, чтобы просто увидеть, что будет дальше. Довести до предела в который раз. Сказать как можно ехиднее: — А вообще-то, знаешь... Эта штука справляется лучше тебя. И наслаждаться тем, как снова темнеют глаза Урумы, тяжело выдыхающего: — Ты думаешь? Думаешь, она трахнет тебя так, как я? Кю, дрожа, усмехается, и решает идти до конца. Он хочет видеть этот пожар. И хочет сгореть дотла. Улыбаясь, выплёвывает, не скрывая хищный азарт: — Может, Куга бы сделал это лучше тебя? И этого достаточно, чтобы мир взорвался. Руки Урумы оказываются у него на шее, с силой оттягивая назад — почти сбрасывая с постели. Кю невольно сжимает мышцы, и вибратор остаётся внутри него, не выскальзывая. Сюн шипит, нависая над ним: — Что ты сказал? Пальцы сжимаются на шее, но не до боли — только до лёгкого головокружения, что возбуждает Кю ещё больше. Взгляд ловит чёрную точку камеры, наблюдающей издалека, фиксирующей каждый кадр. Ещё немного — и он растает. И даже кончит, не прикасаясь к себе. Любопытное зрелище будет, правда? Сюн обводит ладонями его лицо, наконец отпуская шею. Зарывается пальцами в волосы, негрубо оттягивая назад. Смотрит пристально, напряжённо. Его член упирается Кю в живот, трётся влажной головкой и обжигает. Он повторяет спокойно, твёрдо: — Что ты сказал? Не давая ответить, бросает жёстче: — Встань на колени и повтори ещё раз. Кю дрожит уже всем телом — не в силах побороть своё восхищение. Видеть Сюна таким — это благословение. Тьма, ослепляющая сознание. Уносящее прочь течение, в которое хочешь лечь с головой. Омовение и воздаяние — всё или ничего. Драматический наезд камеры. Когда в ушах отдаётся сердцебиение, и все мышцы напрягаются до предела. Его змеиный язык шевелится, с упоением выплёвывая: — Заставь меня. Сюн сжимает пальцы крепче в его волосах, надавливая на голову, вынуждая почти полностью сползти с кровати — не больно, но унизительно. Шигоку хочет распробовать это чувство, и смотрит во все глаза. Какой кадр станет следующим? Голос Урумы глубокий и завораживающий — нарочитой отстранённостью, мнимой холодностью. Он говорит, отворачиваясь: — У тебя грязный рот. В нём почти слышится презрение — ещё чуть-чуть, и доходящее до отвращения. Он хорошо подготовился — Шигоку знает. Когда слышит ещё раз: — Встань на колени. И следом спокойное: — Ты принадлежишь мне. Мир кружится, и в нём сложно найти опору, пока колени не касаются всё-таки пола, упираясь в мягкий ковёр. Ведомый широкой ладонью, Кю смотрит теперь снизу вверх. Возбуждающе непривычный ракурс. Жмурясь, пытается совладать с волнением. Вибратор всё ещё внутри него — Кю чувствует, что вот-вот, ещё пара движений, и он будет почти в шаге от финальной сцены. Сюн делает шаг, обходя его, гладя по волосам. Тянется к столику, забирая камеру. Крупный план. Кю невольно сцепляет руки за спиной, слегка выгибаясь, когда большой возбуждённый член оказывается возле его лица. Слышит глухое, низкое: — Давай же. Ответь за свои слова. Когда головка упирается прямо в губы — сложно что-то ещё сказать. Лишь приоткрыть их, хватая воздух, невольно пуская глубже — к кончику языка. Камера выхватывает крупный план — как округляются губы, течёт слюна и член медленно заполняет рот. Кю сжимает ладони, держа за спиной, и неосознанно расслабляет горло. Слышит первый животный стон, вырывающийся из Урумы — одно движение бёдрами, и член входит до конца, Шигоку носом упирается ему в лобок, почти забыв уже, как дышать. Глаза слезятся — в них розовый мутный свет. Камера вздрагивает, приближаясь — картинка смазывается. Но она ярко отпечатывается у Кю под веками — именно так, как он это себе представил. Обнажённый, в розовом свете, силой поставленный на колени. С членом, пульсирующим глубоко во рту. Кадр, что стоил бы целое состояние. Слюна течёт по подбородку, а рука Сюна в волосах надавливает, двигая головой. Кю ничего не контролирует — и ему это сейчас нравится. Нравится с силой жмуриться, стараясь дышать через нос и пытаясь держать равновесие, когда колени скользят по ковру из-за движений, что так напористы. Его глотку натягивают всё туже — он едва успевает вдохнуть и выдохнуть, когда на пару секунд хватку ослабляют и член скользит по языку нарочито медленно — обратно к губам, что теперь распухнут. И снова глубже. Пока в голове не остаётся ни одной мысли — кроме заполнивших комнату влажных звуков. Пальцы сжимаются на макушке, и там, наверху, Сюн утробно рычит, чуть не роняя камеру. Горячо. Кю сдавленно мычит ему в унисон — его тоже прошивает крупная дрожь, и он судорожно глотает, в то же время кончая прямо на ковёр, так и не прикасаясь к себе. Подержав ещё немного, Сюн отпускает его — и очень сложно удержаться, чтобы не рухнуть на пол. Шигоку дышит хаотично, сжимая руки — его сознание переполнено новым вкусом. Собственной слабости, унижения. И остатками семени у него во рту. Он оставляет последней глоток, перекатывая на языке — вязко, так отвратительно. Хорошо подходящий вкус — соответствующий его сущности. Правдивый документальный фильм. Плечи подрагивают, колени скользят по ковру. Мышцы наконец расслабляются — он выпускает вибратор, чудом не выскользнувший до этого, и ощущает внутри пустоту. Слышит взволнованное где-то рядом: — Кю?.. Проморгавшись, замечает, что Сюн тоже опустился рядом на ковёр и прикасается теперь к плечу. В его глазах больше нет того чёрного света, нет следа ярости в его голосе. Лишь беспокойство — и даже нежность. Кю усмехается краем губ — и подаётся вперёд, целуя. Передавая ему часть спермы. Их слюна и дыхание перемешиваются — так естественно. Они с Урумой и должны быть единым целым. Достаточно отвратительные друг для друга. Невыносимые для других. Несущие смерть всему, к чему прикасаются. Они целуются долго, мокро — и возбуждение вновь накрывает. Оторвавшись, Кю хочет было сказать что-то — снова съязвить, ужалить, но даже не успевает. Руки Урумы прижимают его к кровати — прямо так, не подняв с колен. Шарят по телу, ставя удобнее, и Кю не может сдержать блаженный стон — когда в него входят сзади. Жаждущий, весь вспотевший, он упирается грудью в край и хватается за одеяло. Бесстыдно выгибается — навстречу властным движениям. Навстречу члену, что заполняет его. Сюн обхватывает его за бёдра, слегка сжимая, и постепенно движения становятся мягче, чуть замедляются. Пальцы гладят вдоль шрамов, губы целуют спину — вспышки чувств, смена кадров. Головокружение. Кю задыхается в этом потоке — растворяясь, теряя волю. И стонет, не прикрывая рот. Здесь их никто не услышит, не потревожит. Не прочтёт этих мыслей, что лезут в голову — как чертовски хорошо отдаваться и быть любимым. Сквозь стены ненависти и боли. И жажду уничтожения. Урума гладит его бёдра, осторожно обводя шрамы — и весь мир вокруг гаснет, отходит на задний план. Краем глаза Кю замечает лишь чёрную точку камеры, смотрящий на него объектив — телефон, забытый на полу, так удачно прислонившийся к ножке прикроватного столика. Ненамеренно. Но он смотрит, записывает. Фиксирует необычный ракурс. Артхаус, где герои могут погибнуть. Внезапно. В середине постельной сцены. Это была бы хорошая кульминация. Но Сюн так ласково гладит его вдоль шрамов, так нежно целует спину, что Кю почти забывает, кто он. Кто они оба — за пределами этого фильма. Что они оба не заслуживают счастливого финала. Только мучений, которыми могут насладиться — даря друг другу только отчаяние. Возбуждаясь из-за насилия. Кю выстанывает, оборачиваясь — чтобы видеть лицо Урумы, его упавшие на глаза волосы, липнущие ко лбу. Сосредоточенный взгляд, вспотевшая кожа, поблёскивающая в розовом приглушённом свете. Кажется, лампа скоро погаснет, и их окутает темнота. С губ срывается лишь: — Сильнее... И Урума не нуждается в пояснении — он хорошо подготовлен, Шигоку знает. Знает, что Сюн сделает для него всё. Так и должно быть. Но почему-то так сильно трогает. Что Кю невольно выстанывает: — Я... Я твой, Сюн... Я принадлежу тебе. И камера фиксирует каждое слово. Пальцы на бёдрах сжимаются чуть сильнее — ещё движение, стон, и член пульсирует глубоко внутри, словно в каждой клеточке кожи, затапливая тело дрожью. Кю со вздохом роняет голову на руки, прижимаясь грудью к краю постели, рискуя сползти на ковёр, если Урума его не удержит. Но он держит — подхватывает за пояс, задевая влажный живот, замирает на пару секунд, а потом поднимает одним движением, словно Кю ничего не весит. И осторожно укладывет на постель. В этом хаосе чувств даже сложно заметить — но он всё ещё остаётся внутри него, прижимаясь со спины, укладывая на боку. Слишком жарко и липко — так отвратительно, что могло возбудить ещё раз, но они оба слишком устали. Пальцы лениво скользят по бёдрам, не оставляя в покое шрамы, и Кю чувствует то же, что и тогда — когда Урума забинтовывал их в первый раз, целуя у самого края, стоя перед Кю на коленях, поднимая встревоженный грустный взгляд. Как назвать это чувство правильно? Он никогда раньше не пытался. Уставший, едва способный вообще отдышаться, он хрипло спрашивает: — А ты... Преодолевая вдруг задрожавший голос, так непохожий на тот, что обычно легко ему подчиняется. Высокомерного тона как не бывало, но сейчас это уже неважно. Кю искренне, тихо спрашивает: — Тебе правда не мерзко ко мне прикасаться? И слышит ошарашенное молчание — всего мгновение перед поцелуем, лощажимся между лопатками. Затем ещё один в шею — так мягко, бережно. По всему телу бегут мурашки. Урума скажет лишь: — Перестань, — целуя за ухом, прижимаясь сзади. — Как ты можешь такое спрашивать. И этого более чем достаточно. Свет медленно затухает, и Кю так и засыпает, больше не в силах думать. Если он правда принадлежит Сюну — это правильно? Всё, что зафиксировано оком камеры. Всё, чем друг для друга они являются. Никто не поймёт. Никто им не помешает. Но сквозь сон раздаётся какой-то шорох. Звук телефона, ползущего по глади столика. Это мобильный Шигоку — нарушает блаженную тишину. Телефон Сюна так и лежит на полу в молчании. И, возможно, ещё записывает. Кю морщится, потягиваясь, упираясь спиной в грудь Сюна, который всё ещё обнимает сзади. Лампа над ними давно погасла. Протянув руку, Кю берёт телефон, чтобы выключить, но взгляд цепляется за уведомление, всплывшее на экране. И губы расползаются в хищной усмешке. — Ох, правда? Он усмехается собственным мыслям, что наконец снова посещают его. В конце концов, он уже знает, что будет завтра. Ведь Урума готов, не правда ли? Улыбаясь, Кю толкает его в плечо и демонстрирует сообщение, в котором Куга, уж очень вовремя, признаётся ему в любви и пишет, как — во всех мерзких подробностях — хочет им обладать. Отвратительное откровение. — Видишь, да? Я же говорил. Тебе не стоит тянуть с ним, правда? Глаза Урумы наливаются кровью сразу же, как только, проснувшись, он наконец-то соображает, и тут же выхватывает телефон из рук, мягко отбрасывая его на ковёр. Раздражённо бросает: — Пошёл он. Кю усмехается, гладя его по плечу, с удовольствием подстрекая: — Так ты убьёшь его сегодня? Сюн стонет сквозь зубы: — Завтра. Кю довольно хихикает. — Давно пора. Я никогда не сомневался в тебе, экспериментальное те... Но его молча сгребают в объятия, не давая договорить, и он покоряется, не пытаясь. Утыкается носом в грудь, чувствуя себя в безопасности. И ещё много столь странных чувств, коих он прежде не позволял себе. Или может — о которых не мог мечтать. Выстраивая стены и отгораживаясь. Прячась за высокомерием. Уютное уничтожение, власть на кончиках пальцев — кадр, что становится ярко-красным. Но он сам — остаётся неприкосновенным. Дирижёром чужих несчастий. Всегда должно было быть только так. Но рядом с Урумой — всё становится таким неправильным. Непривычным. Незабывемым. Вытесняя всё остальное, высвобождая подавленные желания — взгляд снизу вверх, сбившееся дыхание, слюна, стекающая по подбородку. Доверие. Принадлежность. Всё, что теперь стало единственным настоящим — тот сценарий, что они пишут вместе. Их собственный триллер. Неоновый свет на коже. Артхаус. В котором уже неважно — выживут ли они в финале. Каждый кадр будет шедевром, стоящим целое состояние — трагедией или фарсом. Тем, что они пожелают. Кю прижимается крепче, закрыв глаза, поглаживая Уруму по широкой груди, ощущая, как нежно в ответ его гладят за ухом. И чувствует, что именно это правильно. И мир вокруг растворяется.