Падает небо

«Антон Артемович где вы? Вы жи знаете то что я должен быть неболее чем в 3 м от вас» Это Малыш. Глядя на безграмотную строчку, я ощущаю привычный укол раздражения – и ни одного укола совести. Нет уж, это мое время, и я проведу его так, как заблагорассудится мне. А не Малышу. И не отцу. … Как он орал, когда ему впервые донесли, что видели меня с гитарой на улице! Ну в смысле – «видели»? Малыш и видел, потому что мне в голову не пришло от него прятаться. Он просто сидел на соседней скамейке. А потом верноподданически донес. Да нет, что я придираюсь – рассказал, отчитываясь за день. Он, наверное, тоже не видел ничего дурного в том, что я в свободное от учебы время немного занимаюсь тем, что люблю больше всего на свете. Медицину я тоже люблю, не поймите неправильно. Но музыку люблю больше. Орать он начал, едва я вошел в его кабинет, так что не слышно было даже, как перепуганная секретарша за моей спиной поспешно прикрывает высокую дверь. При этом он не встал и ко мне не подошел, ну и я тоже решил не подходить, и сел на другом конце стола, ну с вызовом сел, не отрицаю, и так мы и сидели, разделенные десятью метрами полированного дерева – он воооон там, в президиуме, а я на краешке стула у самой двери, и он орал. Нет – Орал. ОРААААЛ. И до меня доносилось и «недостойный сын Архонта», и «позорить отца», и «в такое непростое время» (а бывает простое?), и «на пороге войны» (а кто довел нас до этого порога?), и «безопасность, безопасность и еще раз безопасность», и «побирался как нищий», и еще тонна чуши. Я, кстати, не побирался, картонку с реквизитами я придумал ставить позже, когда он установил полный контроль над моей старой банковской картой. Потом он налил воды из графина и побулькал ею в горле. Я ждал, что он, освежившись, зайдет на новый виток, но он просто стукнул по столу кулаком и припечатал – «Еще раз услышу, что ты…» - И что? – спросил я вежливо, наклонив голову. На удивление, у него был ответ. - Лишишься этой своей балалайки. Не сможешь играть даже дома. Подумай – оно тебе надо? Я не контролирую твои развлечения, я полностью финансирую их, пока они не выходят за рамки приличий. - А я думал, наденешь мне настоящий браслет, - я демонстративно повертел платиновую полоску на запястье. - Ты думаешь обо мне настолько плохо, что полагаешь, что я сделаю из своего сына овощ? – в его голосе прозвучала усталость. - Из всего своего народа сделал же, и нигде не жало, - буркнул я, но ответить на это он не успел – зазвонил один из телефонов у него на столе. Не черный, по которому решались вопросы с министрами, и не внутренний зеленый. И не белый для личных звонков. А почему-то красный. Я никогда не видел, чтобы он звонил. И пока я размышлял, что бы это означало, он, мрачнея, выслушал голос в трубке и вдруг крикнул на высокой ноте: - Так задействуйте ПВО, черт вас дери! Что значит – «поздно»? Значит, приведите в готовность на будущее! Вот примерно так мы оказались в той точке, в которой оказались. Впрочем, про это вы и сами знаете, что про это говорить. А я так и остался с Малышом, сидящим у меня на хвосте. На имя-отчество, кстати, он не откликается, я проверял. Только на «Малыша». Крайне дурацкое наименование для такого громилы. Он младше меня года на три, но при этом раза в полтора выше, не вру, и вдвое шире в плечах. И повсюду за мной таскается. Сегодня тоже потащился. Только я знаю, в принципе, как от него улизнуть, когда мне надо. Натренировался. Стараюсь не злоупотреблять, но есть места и компании, в которые немыслимо явиться с охранником, особенно если там не знают, кто я такой. Вернее, как раз только там и знают – потому что в понятие «кто я такой» категорически не входит компонент «сын Архонта». Это нелепое недоразумение, и если бы его можно было отменить – я отменил бы. И когда я играю в метро, выставив перед собой картонку с номером и инициалом – «Антон П.» - все, кто идет мимо, знают обо мне правду – что я певец и бард. Ну и что мне нужны деньги. Этого, в принципе, достаточно. И про деньги – правда. Чем меньше я трачу отцовых, тем у меня приятнее на душе. На самом деле Малыш наверное просто не догадывается, что я могу зайти в метро. Это выше его разумения, ведь он меня привозит в универ, и отвозит домой, и везет меня на дачи к одногруппникам, и по магазинам, если мне нужно что-нибудь купить. Он скорее поверил бы в то, что я угнал чужую машину и катался в ней по городу, чем в то, что я могу купить в автомате пластиковую карточку и приложить ее к смешно пикающему турникету. Бегает сейчас где-то, ищет меня. Зато не донесет – ни за что не признается, что потерял меня после пар, в гардеробе. Психует ли он сам из-за этого, я без понятия. Видимо, браслет его качественно держит в узде: он ни разу не повысил на меня голос. Кстати, будь это охранник моего сына, я бы ему, пожалуй, браслета не надевал – а вдруг и вправду понадобится кого-то ушатать, чтобы спасти своего – как это сказать-то? - объекта? Он же под действием браслета мухи не обидит! Опять же, мозги бы получше работали, глядишь, и до метро бы додумался. Но найти меня тут ему совершенно слабо, проверено неоднократно. Впрочем, на всякий случай я все-таки выбираю каждый раз новое место, чтобы не примелькаться – еду лишних пять остановок. По экрану напротив, на фоне видео с позитивными котятами и щенками, ползет новостная сводка: «… на дорогах ожидается гололедица…..в зоопарке родился детеныш сетчатого жирафа….. за ночь отражено сто пятнадцать атак противника…. купол над столичным регионом работает в нормальном режиме…. возможности взлома системы искусственного интеллекта признаны блефом…. следующие корректировки эмоционального фона будут проведены в 23:00 для всех категорий и в 8 утра дополнительно для медных браслетов… » Выхожу на красивой пересадочной станции и иду на переход. В этом переходе я еще ни разу не пел. Тут здорово! Много места и очень светло – стены белые, а на потолке одна из мозаик какого-то знаменитого старого художника, забыл его фамилию – он еще страшно любил рисовать самолеты и летчиков. На этой мозаике тоже небо, как будто потолка нету и на улице лето. Но на нем не самолеты, а спортсмены – ну то есть наверное это спортсмены, которые прыгают в высоту, или на батуте, или еще как-то, потому что кажется, будто они делают кувырок в небе сами собой, ни за что не держась. Смелые красивые люди, очень молодые – парень и девушка. Я расстегиваю куртку, а потом и вовсе снимаю ее и кладу на пол, на нее ставлю рюкзак и прислоняю к нему пресловутую картонку. Я – тот, кто я есть, и когда в моих руках гитара, я забываю обо всем. На самом деле, плевать, даже если в переходе никого не будет (а почти и нет, лишь изредка кто-то проходит), я все равно пою свои песни. «Мне в моем метро никогда не тесно», пою я. Это чужая песня, но я ее люблю и всегда с нее начинаю. Мне правда никогда не тесно в метро, и не страшно, и кстати, если разобраться, метро – самое безопасное место «в такое непростое время». Нет, правда. Если что – выживут одни пассажиры. Главное, чтоб потом тут мутанты не завелись на разных ветках, как в книжках Глуховского. Ладно, что-то меня на мрачные мысли потянуло. Споем другую. Небольшая компания прошла мимо, на миг остановившись, парень щелкнул куар-код на моей картонке. Забавно потом сравнивать количество переводов с количеством наведения камеры. Как-то раз переводов было больше, кстати, на целый один. Не знаю, как это возможно. Опять в переходе никого, но я начинаю новую песню – про летчиков. Тоже чужая, но очень мне нравится, и веселая, и как-то особенно здорово звучит под этой мозаикой. Мимо идет пацан лет пятнадцати с папочкой – школьник, с каких-то занятий или на занятия, наверное. Я гадаю, что у него в папочке – для рисунков вроде бы маловата, может, ноты? А инструмент раз с собой не таскает, что-то огромное – рояль, наверняка! Рукава его пальто коротковаты, и я вижу, что браслета на нем еще нету – а, значит, моложе пятнадцати. Просто высокий вымахал. А пацан стоит и слушает, как я пою, и глазеет на меня. То на меня – то на голубое небо на мозаике над нами. Пробегают еще какие-то парни, но не останавливаются. Вдруг странный звук врезается мне в середину песни, острый, как скальпель, дергающий, как сагитальная пила, и я не сразу понимаю, что это сирена. Я вздрагиваю, но пацан, который так и стоит напротив меня, сжимая ручку своей папочки, не дрожит, а расширившимися огромными глазами смотрит и смотрит наверх, на мозаику, так что, следуя за его взглядом, я тоже поднимаю глаза. И тогда на нас падает небо.