В полной темноте

Он был слеп так долго и муторно. После того, как он покинул родной дом, жизнь ощущалась словно с повязкой на глазах – неправильной, грязной, нечестной совсем. Песок дорог, по которым он нёс своё бремя, забивался под веки, пеленал зрачки мутной пеленой слепоты, и он так же слепо тянул руки – вперёд, куда-то к солнцу, к луне, к небу, к богам, к людям… Эти руки со слишком худыми и длинными от недоедания пальцами лишь били наотмашь, вместо куска хотя бы самого зачерствевшего хлеба кидая в них камни из-под колес колесниц богачей, чьи кони отшвыривали их копытами, в них же попадало молчаливое безразличие к его судьбе богов, луны, солнца и неба. В светлой мальчишеской душе теплилась надежда – маленький росток, да и тот без полива да ухода быстро завял, когда руки его опустились, а на смену надежде пришла жестокая правда – он остался один. Не взволновали никого беды скитающегося по улицам огромного города белокурого мальчишки, давно замаравшего богатую одежёнку да блуждающего ночными улицами в поисках пустого угла, где не тронут, пока посмеет глаза прикрыть. Со временем его руки позабыли ласку, нежность материнских губ, которыми та всегда целовала бледные костяшки, а на смену им пришла своя история – костяшки забились новыми ранами, царапинами и шрамиками – небольшими, но не заживающими, — заживали они только благодаря матери, которой у него больше нет. Со временем забылся и родной ласковый голос с неизменным прозвищем, вместо него пришел собственный – охрипший и грубоватый, чаще звучащий безжизненным и злым, с губ чаще срывались озлобленные речи в сторону обидчиков, и всё реже – тихий шепот в очередном углу в сложенные в молитве ладони о том, чтобы родители вернулись и всё, что он переживает сейчас, оказалось лишь самым ужасным в мире сном. Он шёл, абсолютно слепой, в жизнь всё дальше – теперь не только руки, всё тело было покрыто безразличием людским, отражаясь в нём рваной, глухой внутри болью, не имеющей выхода. Но разве ж можно было? Кому угодно так да, но не ему. Нужно стало вторым его именем, нужно – преследовало всегда. Нужно не показывать слабость, не сметь скорбеть, нужно не сломаться, нужно идти дальше, нужно добиться, чего бы не стоило… Второй смысл жизни, когда первый он давно потерял. Его руки – крепкие, огрубевшие, измозоленные постоянными взаимодействиями с оружием и жестким каламом в отчетах уже не тянулись – ни к небу, ни к луне с солнцем, ни к богам, ни к людям – они получили достаточно, чтобы теперь эти руки несли кару тем, кто заслужил, не подпускали к израненному телу никого, кто не заслуживает. Раны заживали, но уже не от поцелуев материнских губ – от чужих, ненужных рук лекарей, от которых не всегда получалось отмахнуться. И даже образы – единственные дорогие сердцу, захоронились глубоко внутри крепкой груди где-то под медленно, размеренно стучащем сердцем, оставаясь в уголках глаз лишь парой слезинок в очередном посетившем его кошмаре. Ему снилось детство, постоянно снился тот день и их двор, вот только боль причиняли не черномаги – нет, он знал, что произойдет, что там будет. Больнее всего было смотреть на лики родных, не видя их лиц, смотреть на пелену тумана, закрывающую и отца, и мать от взора очей их повзрослевшего, познавшего худшую из жизней сына. Больнее всего – вместо их голосов, так много раз загаданных на звёзды быть услышанными, слышать свой голос в голосах отца и матери. Он был совершенно слеп, ступая по тропам, о которых раньше не ведал, лишь бы не наступить на ту, знакомую, ведущую медленно умирающую внутри него душу в родительский дом. Руки, огрубевшие от рукоятки кинжала, блестящие дорогущими украшениями из-за его нового положения давно позабыли тепло и ласку, помня лишь холод оружия и умерщвляющий всё внутри металлический блеск. Но однажды словно мир перевернулся – без предупреждения, так неожиданно для него самого, что он даже слов связать не мог, лишь пряча своё удивление. В тот день его спины коснулись тонкие женские руки, растирая разогретое меж ладоней ароматное масло. Он напрягся сразу же – сам понимал, что не нужно было, прошло то время, когда били в спину хуже кинжалов, но ничего со своим телом поделать не мог. Напрягся и замер тут же, когда ладони прохладные заскользили по бледной коже, а удара так и не следовало, лишь стали слегка напористее прикосновения, словно не в очередной раз ударить пытались, а впервые… протянули ему руки в ответ? Глупости всё это – размышлял он позже, оставшись наедине с собой, когда прогнал её парой колких фраз. Да кто ж знал, что её не останавливало ничего, сколь бы грубым, ненавистным он ей не был? Время не шло, летело, дни сменялись неделями, события за событиями – и он обнаруживает, что сжимает её в своих объятиях, услышав горькую правду и искрение, невооруженным взглядом видные честные извинения, прижимает к своей груди как самое ценное, что у него осталось – не лжёт себе, так и было, — желая срастись с ней в одно целое, стать её внутренними органами, разделить абсолютно всё, даже вдыхаемый ими кислород. Удар за ударом следует по пятам за ними обоими, оплетая сетью невысказанных ею тайн и его ожидания, чтобы рассказала. Он не хочет жить в паутине её лжи, но останавливает себя, когда видит, что ей от окружающих их секретов и своего молчания не меньше плохо, чем ему. Но после всё сыпется как карточный домик при внезапно появившемся ветерке. Он ожидает, что та правда, которую она сейчас скажет ему, станет контрольным ударом по всему, что они так долго строили. Но вопреки всему удивляет сам себя, когда, решив уйти к себе, дабы остыть, анализирует весь их разговор и вспоминает её глаза, её голос… Она говорила об этом так, словно это была последняя тайна, скрытая от него до сей секунды. Он помнит, как расслабились её плечи, до этого будучи постоянно напряжёнными, словно тащившими непосильный для хрупких плеч груз. И в душе, казавшейся ему уничтоженной после этого удара, вместо боли и злости возникает удивление и зачатки признания. Вряд ли, будь на её месте, он такое рассказать бы решился тому, кого любит – боялся бы потерять. И она тоже боялась, помнит по её глазам, по дрожащему голосу… Но ещё больше, видимо, она не хотела ему врать дальше. Он давит глухой, болезненный смешок – она оказалась смелее его. Понимала, что он может не простить её, что может навредить ей, даже призывала его к этому… Но обдумывая всё сейчас, он понимает – не потому, что внезапно разозлилась сама, нет. Она была в гневе, но на себя, спрашивала, призывала его сделать что-нибудь с ней не из-за того, что считала себя невиновной, напротив – потому что считала, что всё, что она предлагала ему в качестве наказания для себя она заслужила. Ему стала доступна прежняя рациональность, когда он немного остыл, и пришло понимание всей ситуации – она действительно не могла всё ему сказать раньше. Ни он своим положением доверия ей не внушал, ни возможности не было толковой из-за присутствующего в последнее время Сета, да и страх вновь потерять его доверие яро горел в её влажных глазах, когда она вопрошала, что же он сделал бы… Но, как ни странно, доверие его к ней не иссякло – напротив, укрепилось внутри, став первым приятным чувством за долгие годы. Но его тут же испортило понимание – она не знает, что не потеряла его после своего признания. Его девочка, сейчас наверняка вся в страхе своём одинокая, будет бояться даже подойти, чтобы не вызвать его гнева. Нужно сказать ей, что ничего не ушло… Но он даже подняться не успевает, лишь удивленно поднимает голову на звук открывающейся двери и застывает, не в силах даже сглотнуть. Её глаза блестят голубым в неестественном свете огня Дуата, вся дрожит и жмётся, но старается не показывать, лишь губы кусает нервно. Пришла… После всего она пришла к нему, даже не зная, наткнется сейчас на гнев его или стороной обойдет. В груди ярко жжёт от внезапно ускорившегося сердца, разливающего тепло по венам, когда она, увидев его не меньше растерянное лицо и боль в его глазах просто кидается в его объятия, шепчет хриплым от слёз голосом что-то про то, что она не должна была злится в саду, что любит, а он… Он сжимает в своих руках свой смысл жизни, прижимает самое драгоценное своё сокровище к себе, наслаждаясь тем, как нежные женские руки скользят по его коже, хватают ладонь, как тепло и нежно её ласковые губы целуют костяшки. Как распущенные кудрявые локоны из-за их близости словно окутывают его, касаются кончиками волос его кожи, вызывая уже не просто мурашки – взрыв за взрывом внутри крепкой груди, в которой она, кажется, поселилась. Но вот вновь – он слеп, и предстоит быть слепым ему долго и муторно, когда застарелая боль возникает прямо перед глазами, когда душа его всё вновь переживает, он вновь убегает, протягивает руки… И чувствует в своих незримые, но до того ощутимые, любимые руки, протянутые в ответ, что он безропотно следует её путём – таким же незримым, как и она сама здесь, но столь же осязаемым для него. Он ступает вперёд, уверенно чувствуя в своей руке её руку и знает точно, наверняка – он не один. Есть в этой жизни человек, которому он готов подставить собственное сердце под кинжал, зная наверняка, что кинжал этот коснётся любого, кроме него. Он не должен, ему не нужно – он хочет, искренне хочет ей помочь, а потому шагает вперёд, в знакомую жизнь, которую переживёт здесь кратко вновь, с одним единственным знанием – там, в конце, его очень ждут. Когда он следует за встретившим его львом, уставший и измученный, до самого главного зала обители стража мёртвых, он чувствует эту незримую руку, уверенно держащую его ладонь, и лишь когда массивные двери перед ним распахиваются, ощущение исчезает на миг. Все о чем-то говорят, но замолкают, стоит двери распахнуться и дать остальным увидеть крепкий высокий мужской силуэт. Он не успевает даже в лица вглядеться. Один миг, один тихий вскрик – его едва не сбивает с ног, когда она, тут же сорвавшись с места к нему, впечатывается в его грудь, обнимает так крепко, пытаясь сжать в своих руках и он чувствует кожей, как она плачет, как слезы скатываются по щекам, касаясь и его кожи. Он прижимает её к себе мгновенно, ловит в свои объятия, утыкается лицом в по-новому собранную причёску и пытается словно срастись с ней в единое целое, коим они и являются. Ни Амен, ни Эва не обращают внимания на присутствующих в зале богов, на отведенные взгляды и понимающие улыбки друзей, искренне радующихся за них – он подхватывает её на руки и просто выходит, пока Ливий просит стража дать им немного времени успокоится. Они в его комнате, он сидит на кровати, обнимая любимую, сидящую на его коленях и, кажется, действительно пытающуюся вжаться в него так, чтобы срослись навеки. Он шепчет что-то успокаивающее, улыбаясь уголками губ устало, ласково, пока внутри всё теплом разливается от её реакции на его возвращение. Она мокрыми от слёз губами зацеловывает его лицо, с трудом сглатывая, чтобы в очередной раз прошептать охрипшим голосом о том, как ей жаль. Лишь со временем немного успокоившись, она поднимает голову, до этого покоящуюся на его плече, смотрит на него покрасневшими усталыми глазами и берёт его ладонь, под его внимательным взглядом поднося к губам, чтобы поцеловать костяшки. Он приподнимает в удивлении брови, раскрывает губы, пытаясь что-то сказать, но она начинает первой, выбивая из его лёгких весь воздух. - Мне так жаль, что я не могу забрать твою боль, пережить это вместо тебя, вернуть тебе твоих родителей… — она хрипит, голос ломается, но она не замолкает и на секунду, словно боится что-то не сказать. Скользит ладонью, которой держала его руку, по его лицу, дрожащими пальцами пытаясь заправить прядки отросших волос ему за уши. – Мне так больно за тебя, Амен… Ты не должен был проживать такую боль. Ещё и совсем один. - Эва… — правдивые слова девушки режут по сердцу, но она качает головой отрицательно, прося его помолчать, вновь сжимает его руку в своей и целует внутреннюю сторону, у самого запястья, после чего кладет его раскрытую ладонь себе на щеку, удерживая её своей ладонью и смотрит ему в глаза – внимательно, искренне и невероятно честно. - Ты больше не один, слышишь? Я всегда с тобой, даже если меня рядом нет. Ты всегда можешь взять меня за руку, и быть уверенным, что я всегда рядом – если не телом, то душой. Даже в полной темноте, хоть и не видишь, знай это. В каждом вдохе, в каждой прожитой секунде я с тобой. – её голос дрожит, но она не пытается откашляться, словно боится отвлечься от того, что говорит, а каждое слово ломает несокрушимую до этого стену для его эмоций, которую он когда-то создал, когда им не было в его жизни места. Он едва держится, чтобы не опустить голову на её плечо, но не может позволить себе выпустить эмоции – он забыл, какого это. Но и не думал, что она напомнит. – Я буду рядом всегда. Ты не обязан быть сильным и спокойным всегда, слышишь? Ты имеешь право на любые эмоции, и я их приму, какими бы они ни были. - Я уже и не помню, когда… — он улыбается болезненно, разглядывая личико любимой так близко, болезненно-сладко находит в её глазах подтверждение каждому слову, что она сейчас говорит. Она же после его слов грустно смотрит на него, ласково гладит свободной рукой его лицо и тихо шепчет: - Мой бедный, ласковый котёнок… Он замирает на миг, вглядывается в её лицо ошарашенным взглядом, а после сжимает её изо всех сил, прижимая к себе и уткнувшись ей в шею, с надрывным хрипом чувствует, как по собственным щекам катятся градины невыплаканных доселе слёз. Он ревёт навзрыд, прижимая к себе единственную родную душу, чувствуя, как она, не сопротивляясь, не возмущаясь так же крепко обнимает его, чувствует, как в его волосы зарываются её пальцы, перебирая пряди и прижимая к себе, как скользит по спине тонкая женская ручка, поглаживая, и впервые за всю свою жизнь после начала его нелёгкого пути он говорит вслух о том, как же он по ним скучает. Несколько часов его слёз они сидят в одной и той же позе, пока слёзы мужчины не иссякают полностью и он лишь громко сбито дышит в её шею, ощущая какая она мокрая от его слёз, в попытке прийти в себя. Он поднимает голову, чтобы посмотреть на неё, и тут же сталкивается с ласковой, понимающей улыбкой, едва тронувшей её губы. Она перемещает руки на его лицо, стирает пальцами влагу с его щёк, после чего поочередно касается губами его глаз, которые он прикрыл как только понял, что она собирается делать. Когда он вновь открывает глаза, она, улыбаясь нежно, обнимает его шею и доверительно шепчет: - Чуть позже… — оглаживает пальчиком его скулу, и в её улыбке мелькает уверенность. – Я договорюсь с Анубисом. Я не хочу рассказывать, потому что я хочу, чтобы ты увидел тот страх, о котором говорил Анубис. - Ты не обязана… - Тшш. Я хочу, чтобы ты знал всё, любимый. – он не успевает даже удивится ласковому прозвищу, как она касается его губ в мягком поцелуе, и в этот же момент открывается дверь. Они отрываются друг от друга, и лишь тогда Эва, вздохнув, смотрит в сторону двери уставшим взглядом. - Уже пора? - Да. – голос детский раздаётся тут же, и Амен удивленно поднимает брови. Не должно тут быть детей, насколько он знает. Но голос звучит уж больно знакомо… Когда Эва встает с его колен, мягко целуя щеку напоследок, он видит ребёнка, который был до этого скрыт за спиной Эвы. Видит и замирает. Перед ними – девочка лет двенадцати, в поношенном грязном платье, вся посиневшая, и со страхом вглядываясь в её лицо он понимает, что это – маленькая копия Эвы. Он переводит ошарашенный взгляд на взрослую Эву и замирает ещё раз – теперь та тоже вся синяя, в какой-то черной густой жидкости, должной, видимо, быть кровью. - Не переживай, Амен, так нужно. – она сжимает его руку, пока он неверяще оглаживает мёртвое лицо своей любимой. – Я вернусь, обязательно, слышишь? - Я буду тебя ждать, хорошая моя. – наплевав на всё, он шепчет это Эве, прижимая её посиневшее тело к себе и мягко целуя в висок, чувствуя, как ладони девушки, невероятно холодные, скользят по его спине, успокаивая. - Я вернусь к тебе.