Огонь ярче горит во тьме

      В глубинах мира, под толщей земли и завесой вечного мрака, раскинулось Подземное Царство — место, где нет живых голосов, только тихие, неясные стоны мёртвых заполняют пространство. Место, где время замирало, а каждый шорох был отголоском бесчисленных душ. Воздух здесь был тяжелый и пропитан запахом сырой земли, старой пыли и призрачной скорби, и даже самые яркие воспоминания меркли в этом вечном сумраке. Путь в царство начинался с реки Стикс, чьи мутные воды текли медленно и безмолвно, отражая лишь тусклые, призрачные очертания. На её берегах толпились тени, ожидающие лодочника Харона, чья древняя ладья бесшумно скользила по чёрной глади. За Стиксом простирались Асфоделевые Луга, бесконечные и серые, где бестелесные души блуждали без цели, позабыв о радостях и горестях прежней жизни. Лишь редкие, едва различимые стоны нарушали их монотонное существование. А в самых тёмных закоулках, скрывался Тартар — бездонная пропасть, окруженная стенами из бронзы и ночи. Оттуда доносились эхом отголоски вечных мучений, крики тех, кто навлек на себя гнев богов, и лязг цепей, сковывающих титанов. Здесь даже воздух казался сгустком отчаяния, и никакая надежда не могла проникнуть в эти мрачные глубины. Тропы, ведущие к этому ужасному месту, были вымощены острыми камнями, а над ними нависали скалы, казавшиеся зубами древнего монстра. И вот, за всеми этими слоями вечной тени, стоял он — грозный страж врат Подземного Царства, исполинский Цербер. Три его огромные головы, каждая с глазами, горящими внутренним огнём, несли вечную вахту. Его рычание было подобно раскатам грома, а три пары челюстей, усеянных острыми, как кинжалы, зубами, были готовы разорвать любого, кто осмелится нарушить покой мёртвых. Даже дыхание его несло смерть, обволакивая всё вокруг серным смрадом.        Но ничего не могло сравнится в этом увядщем месте с устрашающим дворцом, величие которого вызвало мгновенное смирение, где голова опускалась сама вниз, будто на поклон. Главный зал был исполинских размеров, его стены были выложены обсидианом и ониксом, поглощающими любой свет. Высокий сводчатый потолок был усыпан тысячами мерцающих кристаллов, имитирующих звезды, но их свет был холоден и безжизнен. В центре зала возвышался массивный трон из темного эбенового дерева, украшенный костями и черепами, на котором восседала сама владыка Подземного Царства — Аида. Дворец той, кому приклоняется сама смерть, той, кто смотрит своими острыми безрадостными глазами на людские страдания из вечно мрачных теней. Воздух в зале был тяжёлым, но здесь ощущалось не отчаяние, а несравнимая мощь и вечное спокойствие, свойственное тем, кто правит над небытием. Это было место абсолютной власти, где даже боги Олимпа чувствовали бы себя незваными гостями.        Тем не менее, с недавнего времени в этом стоическом зале, где веками были слышны лишь тихие вздохи и выдохи повелительницы смерти, атмосфера стала меняться благодаря божественному златокудрому юноше играющий на своей прекрасной кифаре — Аполлон, являл собой воплощение божественной красоты, созданной с безупречной точностью и грацией. Его волосы были словно само солнце, сотканное в бесчисленные пряди, каждая из которых переливалась чистым золотом. Они обрамляли лицо, выточенное словно из самого благородного мрамора, с идеальными чертами, отмеченными благородством и вечной молодостью. Глаза его были цвета безоблачного неба или утреннего рассвета — глубокие, ясные и лучистые, способные пронзить насквозь и одновременно наполнить душу светом. Эти глаза сейчас были расслаблено прикрыты, сосредоточившись на исполнение музыки с помощью своего почти волшебного музыкального инструмента. Длинные изящные пальцы Аполлона профессионально перебирали струны, словно это были не крепко закреплённые на самом инструменте жёсткие нити, а нежные пряди волос, которые он касался с необычайной лаской. Пальцы скользили по поверхности, то нежно касаясь, то чуть сильнее ударяя, то виртуозно перебирая, создавая каскады звуков. Каждое движение было отточенным, легким, но исполненным с желанием показать свои самые глубокие чувства. Пока он играл, его кудрявые золотые локоны падали на закрытые глаза ни чуть не мешая его исполнению, Аполлон не пытался их ни убрать, ни сдуть, он полностью сконцентрировался на выходящей с помощью его пальцев мелодии, разрывая мрачную тишину ещё и своим голосом, который звучал словно тянущийся мёд предназначенный лишь для одной.

— Я был свободным, словно ветер в поле,

Но без тебя душа полна лишь боли.

Ты сердце рвёшь, с душою тонкой дразнишь,

И болью сладкой до зари терзаешь.

С рассвета до глубокой ночи,

Твой образ видят лишь мои очи.

Ты — Смерти тень, что душу мне пророчит

Но за тебя я жизнь отдам.

       Закончив последнюю строку длинные пальцы Аполлона замерли на струнах кифары, и медленно, словно выходя из глубокого сна, открыл глаза слегка хлопая своими ресницами, ища на себе хоть частичку ее одобрительного взгляда, словно послушный щенок сделавший хорошую вещь. А в центре зала на массивном троне, восседала Аида. Её глаза, глубокие и бездонные, с ледяным спокойствием. Ноги её были изящно скрещены, одна поверх другой, в позе, полной непринужденного, но абсолютного контроля в своем царстве. Эта поза не была игривой, но в ней чувствовалась лёгкая расслабленность перед Аполлоном. Это был не первый раз, когда он перед ней по собственному желанию зачитывал лирические строки посвященные все до одной только ей. Их отношения не были обычными, не были здоровыми, не были традиционными. Они не были похожи ни в чем, скорее даже наоборот — полные противоположности начиная от внешности заканчивая своими предназначениями. Боги, которые даже не должны были смотреть друг на друга, не то чтобы даже притягиваться. Из глубокий мыслей Аиду вытащил звонкий голос Аполлона, все ещё смотрящий на нее выжидательно, сжимая свою кифару. — О, великая Аида, мой ночной цветок, скажи мне, заслужил ли я твоих ласк сейчас? Заслужил ли я твой одобрительный взор? — сладко щебетал Аполлон, с обожанием смотря на свою возлюбленную. — Аполлон. Лучше отведай сытных угощений и холодного вина, у нас с тобой ещё много времени на нас двоих. Не торопись.– С привычно холодным спокойствием сказала Аида, указывая взглядом на небольшие угощения, уготовленные для них двоих.       С разочарованным вздохом Аполлон посмотрел на указанные угощения, но, не решил спорить. После исполненных строк он действительно чувствовал сухость в горле, так что перекусить и выпить вина было не так плохо, а выпить вина в компании той, кому бы он посвятил и тысячи од было для него бесценно. Аполлон аккуратно отложил свою Кифару на ровную обсидиановую поверхность и уверенно взял кувшин, разливая холодное вино по двум красиво обрамленным кубкам, внимательно наблюдая не только за уровнем поступающего вина в них, но и за реакцией Аиды на все его действия. В тот момент, когда ее кубок наполнился — она подняла свой бокал с врождённой грацией, присущей в подземном царстве лишь ей, не произнеся ни слова. Её движения были размеренны, каждый глоток — нетороплив, и выражение её лица оставалось неизменным: властным, бесстрастным. Она пила так, словно это был не нектар, а обычная Олимпийская родниковая вода. Наблюдая за этим, Аполлон почти не моргал, улыбка пыталась пробиться на его губах, но он пытался сдерживаться, мысленно восхищаясь стойкостью к алкоголю его дамы сердца.        Чем дольше пил вино Аполлон, тем больше с каждым маленьким движением он приближался к ней, словно желая почувствовать ее аромат, коснуться длинных черных волос строго собранных вместе, что расплывались по плечам Аиды, как мертвая река Стикс в ее владениях. Он продолжал пить, его золотые кудри невольно покачивались, пока он пытался незаметно вглядываться в ее черты лица, пока она безмолвно сидела на своем троне. Между ними не было разговоров, лишь привычная насыщенная тишина, нарушаемая лишь редкими звонами бокалов, прикасающихся к столу. Это был обмен, не требующий слов, — присутствие одного бога в царстве другого.        Когда бокал Аполлона почти опустел, он не поставил его обратно. Вместо этого его взгляд быстро скользнул по темному обсидиановому залу, пока не остановился на одной из статуй. Она была высечена из черного гранита, изображая Аиду в полный рост — величественную, неподвижную, с глазами, обращенными в вечность, и скипетром в руке. Её черты были идеально переданы: та же неприступная красота, та же безмолвная мощь, что и у живой богини. Аида заметила его увлеченный интерес, но не думала спрашивать, за все то время, которое они провели вместе в ее подземном царстве, она давно поняла, что личность Бога Солнца всегда просит активных движений и неопределенных действий в ее присутствии. Но она даже не думала его ограничивать, все-таки этот неловкий златокудрый Бог занимал далеко не последнее место в ее сердце, хоть она конечно это не показывала.        Когда Аполлон подошел к статуе, в его глазах отразилась лёгкая игривая искра, которая проскочила так быстро, словно эта была молния его отца. Помимо этого в его глазах было обожание, глубокое и почтительное, смесь благоговения перед непостижимой силой и завораживающей аурой. Будучи Богом не только солнца, но ещё и искусства он смотрел на искусно выгравированный холодный камень с пробужденным в нем глубочайшим трепетом.       Аполлон, кратко просмотрел на Аиду все ещё сидящую на своем троне, а после слегка усмехнулся давая ей быстрое небрежное подмигивание, возвращаясь взглядом на статую. Слегка томно вздохнув он макнул кончик пальца в темное вино в кувшине. Алая капля, словно слеза, повисла на его пальце. С нежной, почти благоговейной осторожностью он прикоснулся влажным пальцем к холодным, высеченным из камня губам статуи, оставляя на них мерцающий след вина. В тот же миг, Аполлон подался вперед. Его собственные теплые губы, полные жизни, нежно прижались к винным каплям на губах холодной статуи. Это был почти живой поцелуй — нежный, почти отчаянный в своей искренности, полный обожания, что переходило все границы. Он позволил своему языку легко скользнуть по поверхности, пробуя сладко-терпкие остатки вина, словно вкушая губы той, кого изображала статуя.       На своем троне, откуда открывался вид на эту сцену, Аида оставалась почти неподвижной. Её взгляд, привычно бездонный и бесстрастный, словно ледяное озеро, не отвернулся. Он застыл на движении губ Аполлона, на этом дерзком, почти святотатственном действии преклонения. Наблюдая так близко за этим страстным актом, который как казалось ее златокудрый юнец намерено показал ей — ее губы почти мгновенно испустили тяжёлый, такой же томный выдох, после которого дыхание почти застыло в груди просто продолжая наблюдать за этим. Чего стоили ей, его постоянные выходки после которых ее стоический фасад рушился, как ни с каким другим богом, будь то женщиной или мужчиной. Как она, владычицы смерти, которая ежедневно видит страдания, которой чужды как ей казалось чувства любви, могла внутренне таять от одного его выражения лица? Тем не менее, в этот момент губы Аполлона с ещё большей страстностью продолжали целовали губы статуи. Он не думал как это выглядело со стороны и не хотел даже об этом думать. В его голове это было не обычное дурачество и не обычный поцелуй — он, конечно не искал ответного тепла от статуи, не ждал ответной страсти. Для Аполлона этот поцелуй был актом крайней, почти безумной искренности. В нем слились воедино глубокое обожание, благоговейный трепет перед её мощью и опытом, и странное, почти болезненное влечение к мрачной, недоступной красоте Аиды. Оторвавшись от статуи, он машинально облизал свои губы, все ещё часто дыша как от небольшого недостатка воздуха, так и от переизбытка эмоций после его поцелуя со статуей. Аполлон даже не постеснялся посмотреть в глаза все ещё наблюдающей за ним со стороны — Аиде, довольно ей улыбаясь. — Твои губы на этой статуи восхитительны, моя прекрасная Аида. Но прошу, позволь мне прикоснуться вновь именно к твоим губам, как в самые страстные наши вечера. Позволь мне согреть их моими губами, а твое тело моими объятиям. — проговорил Аполлон, с не скрывающейся теплой улыбкой, отходя от статуи, медленно подходя к трону Аиды.        Наклонившись над ней, он сладко улыбнулся прикрывая свои щенячьи голубые глаза. Без лишних колебаний он опустился на колени у самого подножья величественного трона, аккуратно проводя пальцами по прикрепленным к нему черепам. Его загорелое, крепкое тело казалось неестественно насыщенным в этой мрачной среде. С глубоким вздохом облегчения, он склонил голову, позволяя своим золотистым кудрям упасть на колени Владычицы Подземного Царства. Тепло его волос и кожи контрастировало с холодом её тёмно-синих одеяний и, возможно, её самой. Было трудно представить, что этот же самый Бог на Олимпе имел славу самодовольного озорника, присутствие которого предвещает любой вид удовольствия на досуге, но в компании своей дамы он превращался в прыгающего у ног щенка, желающий лишь сыграть с ней на спор, что он точно вызовет в ней хоть намек на ее редкую для других богов — улыбку. Его теплые, привыкшие к струнам кифары руки медленно скользнули вниз, осторожно касаясь её ног, скрытых под темными складками ткани. Он поглаживал их — нежно, но не без игривости, время от времени аккуратно пощипывая ее икры. Аида почти машинально запустила свои руки в его золотые кудри, слушая его сладкие выдохи и чувствуя как Аполлон сам поддается ближе к ее прикосновениям, ему было неважно, тянет она его волосы, гладит или только перебирает мягкие локоны, ему нравилось само ощущение прохладных рук на нем. — Мхм — промычал Аполлон, почувствовав как пальцы Аиды расползались по его локонам, некоторые из которых она закручивала на своем указательном пальцем. — О, Аполлон, откуда у тебя столько дерзости делать то, чего не позволено никому? Даже Цербер так не цепляется, как это делаешь ты. Неужели Олимп разучился воспитывать богов…? — спокойно спросила Аида, позволив себе высказать не обидную для него издевку под конец. — О, Аида…– издал звонкий смешок Аполлон, уткнувшись лицом ей в ткани одежды на коленях, не скрывая слегка трясущиеся плечи. — Моим воспитанием занималась моя матушка сполна, да и разве я не могу проявить всю свою выходящую наружу любовь для моей единственной Повелительницы Смерти? — Нагло, Аполлон…– кратко добавила Аида, отварачивая свое уточнённые лицо в сторону, пытаясь скрыть предательски появляющуюся улыбку на ее губах. — Мой Аполлон… — тихо добавила она, скорее для себя, чем для его ушей.       Но от глаз Аполлона не укрылось то, что ее холодный фасад начал разрушаться при нем, а ещё лучше то, что он начал рушиться из-за него. Не удержавшись, Аполлон склонил голову еще ниже. Его губы, медленно, с невообразимой нежностью, прижались к её коленям. Поцелуй был легким, почти невесомым. Затем, с той же игривой медлительностью, его поцелуи начали подниматься выше — через ткань, вдоль изящных очертаний её ног, к рукам, что покоились на подлокотниках трона, словно он стремился не пропустить ни одну открытую часть, которая молчаливо зазывала его. Взяв ее кисти в свои руки с такой же нежностью, с какой он касался струн своей кифары, Аполлон склонился над ними. Его губы, теплые и влажные, поочередно прижимались к каждой костяшке её пальцев. Он целовал их с дотошной, почти маниакальной внимательностью, самодовольно наблюдая короткими взглядами за ее реакцией. От кончиков пальцев его поцелуи начали медленное, но неуклонное восхождение. Они скользили по предплечьям, затем по нежным изгибам локтей, поднимаясь все выше к плечам. Последовательные влажные следы и чмоки отдавались не только на коже, но и в эхо огромного обсидианового зала Аиды. Аполлон ощущал холодную гладкость её кожи под своими губами, лишь изредка натыкаясь на шрамы, которые он целовал ещё с большим обожанием, и этот контраст, эта грань между его живым теплом и её вечным спокойствием, лишь усиливало его постоянное влечение к ней. Наконец, его поцелуи достигли изящных линий её плеч и резких, но пленительных очертаний ключиц. Здесь, где кожа была полностью открыта, Аполлон задерживался дольше, его губы легко скользили по этим линиям, словно чертя невидимый узор обожания. С каждым поцелуем Аполлону казалось, что ещё чуть-чуть и он точно раствориться в ней. Затем, с последней, самой отчаянной нежностью, его поцелуи поднялись к её шее. Это было самое уязвимое место, самое личное. — Скажи это ещё раз, скажи чтоб я это отчётливо услышал…– уже хрипло пробормотал Аполлон в область между ухом и шеей Аиды.       Слегка прикрыв глаза, Аида слегка откинула назад свою шею, пока Аполлон целовал ее с особой нежностью, которая переходила медленно в нечто страстное, известное только ей. Она услышала его просьбу, она знала чего он хочет, он просил это каждый божий раз, когда они были вместе. И каждый раз она не могла отказать ему в этой просьбе, как бы ее гордость Правительницы Подземелья не протестовала. — Мой Аполлон…– сказала она на удивление почти ровно, несмотря на то удовольствие которое она получала. — Доволен, наглец с Олимпа? — хмыкнула Аида, слегка поджимая губу на очередной поцелуй. — Ещё как…– издал игривый смешок Аполлон. А после оглянулся по сторонам, особенно задерживаясь взглядом на огромных входных дверях дворца. — Я надеюсь, что твой милый питомец — Цербер, не помешает нам как в прошлый раз. Знаешь, я очень люблю животных, но я не фанат снова лечиться от укуса собаки, особенно той, которая имеет три пасти вместо одной. — Он просто не любит болтливых, Аполлон. — произнесла спокойно Аида, даже не пытаясь скрыть свою насмешливую ухмылку.       Закатив глаза на реплику Аиды, которая не спешила его пожалеть, он не удержался и подхватил ее под бедра поднимая с трона. Довольно игривые щенячьи глаза наконец-то смотрели на нее прямо, ни уровнем выше, ни уровнем ниже. Аида обхватила его крепче, прекрасно видя, что ее юный возлюбленный разыгрался от ее внимания. С притягательной грацией, её правая рука медленно поднялась к его голове. Её пальцы, длинные и холодно-бледные, нырнули в его золотистые локоны. Это было не совсем нежное действие, а скорее жест собственницы, глубоко инстинктивный и непреклонный. Смотря на его голубые глаза которые светились как кристаллы, а его улыбка растягивалась настолько широко, что хотелось улыбнуться самой, Аида не выдержала, сжав золотые кудри и притянула Аполлона в поцелуй, который с каждой секундой нарастал с двух сторон. Лишь пару секунд Аполлон был в лёгкой растерянности, а после одна из его рук скользнула по её бедру, пока другая все ещё держала ее на весу, чувствуя как ее ноги сжимаются к него на талии. Он целовал её безмолвно, с глубоким, стонущим выдохом, который мог слышать только он сам, ощущая терпкий привкус вина на её губах, смешанный с чистым холодом. Он пытался передать ей всё — свою жажду, своё почти безумное обожание, свою готовность раствориться в её мраке, лишь бы она позволяла делать ему так чаще. Аида не отвечала той страстью, что была присуще Аполлону, но и не думала отстраняться. Её губы оставались холодными, но на них, под напором его жгучей жадности, возникло едва уловимое давление, словно она позволяла ему прижаться, впитывая в себя его пыл. Её рука, которая до этого крепко держала его за кудри, медленно ослабила хватку. Пальцы, всё ещё прохладные и безупречные, скользнули вниз, нежно, но с властной целеустремленностью, к его плечу. Аполлон был настолько поглощён поцелуем, что почти не сразу осознал её действия. Он лишь почувствовал новое, едва ощутимое прикосновение. Её пальцы, движимые не страстью, а некой внутренней логикой, с лёгкостью нашли застёжку его золотого гиматия, что спал с одного плеча Аполлона, а после как журчащая вода осторожно спал на пол. Убрав мешающий гиматий, медленно, с почти кошачьей грацией, Аида потянула ткань хитона, последнего слоя держащего часть тела Аполлона закрытой от нее. Хитон начал скользить с его тела, обнажая загорелую кожу с необъятными мускулами, где каждая линия, каждый изгиб его статной фигуры говорил о совершенстве, легкости и природной атлетичности. Он был далеко не хрупок, его широкая спина медленно переходила в талию, присущая далеко не многим мужчинам, его осанка была царственной, а движения — текучими и грациозными. Одежда падала плавно одна за другой, в этот момент у двоих самых противоречивых богов на Олимпе было лишь предвкушение дальнейшего укреплении связи, где их тела касались друг друга в совместном ритме, а тени появляющиеся от зажжённые свечей играли на стенах, показывая чувственные сцены. Их сладостные действия перешли в темное и величественное ложе Аиды, куда свет не проникал, оставляя лишь приятную молчаливо-интимную обстановку, здесь и начались их действия в полной мере. ***       После того, как страсть растворились, уступая место мирному покою от пережитых эмоций, они остались лежать в лёгких объятиях друг друга. Аполлон, чье тело все еще слегка дрожало от прошедшей страсти, лежал, прижавшись лицом к груди Аиды, наслаждаясь мягкостью ее тела. Его золотистые кудри были раскиданы по её холодной, но теперь уже не такой неприступной коже. Он слышал мерный, едва уловимый ритм её сердца — или, быть может, это было лишь его собственное сердце, которое внутренне все ещё трепыхало от пережитых страстей. На лице прижатом к её груди, читалось блаженство, смешанное с чувством умиротворения и, возможно, очередной победы над ее ежедневной неприступностью, которая давала ему стимул обхаживать ее так, как ни один Бог бы не заботился о своей возлюбленной. Пока тот задумчиво вспоминал все пережитые сцены перед глазами, вновь краснея, машинально прикусив свою губу, Аида наконец-то расслабилась полностью, позволяя на пару секунд прикрыть глаза от теплого дыхания Аполлона на ее нагой груди. Продолжив оттягивать его кудри, она посмотрела на него вновь. — Мой Аполлон. О, мой глупый Аполлон…– проговорила тихо, но с едва заметным теплом, беря Аполлона как щенка за подбородок, всматриваясь в его уставшую сонную мордашку. — Отдыхай. — В полушёпоте проговорила она, оставляя лёгкий холодный поцелуй у него на лбу, позволяя ему наконец-то расслабиться после всего того, что между ними произошло.