Interlude

      Кафка в судьбу не верит и не собирается это менять.       У неё причин пинать мужские гениталии на тренировках не прибавляется, как и исполнять свои прямые непосредственные обязанности, возложенные тренером ещё на первом курсе «За усердие в спорте», от которого только одно название да головная дополнительная боль в виде десяти разномастных девчонок, напоминающих вяленых хвостатых рыбин в банке.       В чьих глазах уже как четыре года читается «добро пожаловать отсюда». И смысла их винить Кафка не видит, для себя подмечая: заебалась уже конкретно, но нужно потерпеть это взваленное за грехи прошлой жизни наказание восемь месяцев.       Всего лишь двести сорок три дня, не так уж это и много, ха.       Было бы чему радоваться и находить плюсы там, где минусов больше: отпрашиваться с пар, важных, между прочим, необходимых для дальнейшего развития собственной жизни (но попробуйте объяснить это тренеру, зацикленному на дисциплине) ради того, чтобы собрать сонных, иногда — накуренных, благоухающих всеми видами доступного алкоголя, чирлидерш вместе, предварительно напомнив в чате каждой о необходимости явиться в спортзал или на поле (в зависимости от погодных условий — в Калифорнии дожди льют третью неделю без перерыва), получить тонну недовольных стикеров сообщений и всё же увидеть облачённых в красную тренировочную форму студенток.       Уже глаза от такого обилия яркого цвета режет, тянет очистить желудок прилюдно и напомнить, что ей за это не платят, короткая юбка не добавляет привлекательности, а цвет диплома не волнует. Красный, синий или голубой — выбирай себе любой, да только помни, что от него не зависит принятие на работу. Опыт ценится работодателями больше оценок в этой книжке, неважно отличник или пришёл трижды за весь год на пары, потому что работал и набирался навыков.       С большей вероятностью возьмут того, кто имеет представление о возложенной ответственности и его не нужно обучать с нуля, так уж устроено в современном мире после выпуска из учебного заведения, когда ищешь место, куда бы приткнуться и заработать денег, чтобы позволить все свои «хотелки».       В которые входит оплата коммунальных услуг и психотерапевт, поскольку скоро станет ясно, что ни хрена она, вообще-то, уже не справляется, этот мир не такой уж красочный и прекрасный, а тренер со своими замечаниями может катиться далеко и искать другого капитана, кто стерпит и точно не пошлёт старческое лицо с не менее маразматическими намерениями к праотцам.       Утереть нос Центральному университету, сучки.       Знать бы ещё, каким образом это осуществить и возможно ли это. Там что баскетболисты, зовущиеся «Воронами», что чирлидерши, с которыми и предстоит соревноваться в ловкости, выносливости и крутости, — настоящие монстры под барбитуратами и допингами.       Или непонятно, что они принимают на обед, чтобы размазывать команду «неудачниц и слабачек» по стенке, спихивая на второе место в турнирной таблице, а парней-баскетболистов, как бы Блэйд не бесился и не требовал переиграть, вообще отправляя в конец почётного списка — на первое снизу.       И она — злосчастная бронза — не делает хорошо никому, наполняя автобус угрюмым молчанием, нарушает которое звон бутылок и банок безалкогольного пива в рюкзаке. Его, развалившаяся на сиденье в позе пьяного лотоса, познавшего дзен вместе с тумаками, Мэй распивает заместо вина, игнорируя тренерские замечания, смахивающие с водительского сиденья на бубнёж, — ей кристально без разницы, хотя Кафка сказала бы грубее, удерживая капитана от раздачи фирменных подзатыльников тем, что виснет на нём, как коала, поглаживая по волосам, словно это поможет эту машину для убийств остановить.       Но почему-то останавливает, чудом, и вот уже Блэйд ручной домашний дракончик, источающий флюиды злости молча, присоединяясь к Лин: жестяная банка оказывается в его руке татуированной зажата, и в гробовой тишине слышен лишь плеск сиреневой химии на дне поллитровки и хмыканье студентки с юрфака.       Глядя на них двоих, таких прижатых друг другу плечами, по-дружески, в голове Кафки рождается сотня вопросов и ни одного ответа на них. Красноречивое «какого чёрта я думаю об этом чаще необходимого?» всплывает бегущей строкой и также быстро исчезает, успев забраться червячком сомнения в мозг и поселиться там с непонятной тягой присоединиться к этому дуэту, став третьим колесом.       Потому, что что-то всё же в Мэй Лин есть, раскатывающее по асфальту среди пешеходных переходов и двойных сплошных полос.       Что-то, что сводится к одной конкретной точке в её расслабленном лице, теряется в изгибе бровей и оседает на подкрашенных фиолетовым губах с зажатой меж них электронной сигаретой, которая, насколько ей известно, привлекает Лин не сильнее математики с физикой, но «мне же нужно занять чем-то рот», и все вопросы сразу отлетают в стратосферу, рождая под языком сотни колких фраз и ни одной приличной мысли.       Всё, лишь бы у кое-кого хватило совести в очередной раз устроить голову на её бедрах по-дружески, также по-дружески ущипнуть за щёку пальцами с длинным вырвиглазным маникюром и сладко уснуть, опаляя запахом сигарет и вызывая приступ неосознанной нежности, испытываемой шестой год бессовестно и нагло.       Потому, что Кафка — дура, и этот неизлечимый пожизненный диагноз ставится автоматически с пришедшим осознанием: а не в симпатии ли всё дело, и не вырвать ли её с корнем, пока не стало слишком поздно поворачивать назад и сожалеть о несбыточном.       Несбыточной ласке, даримой обоюдно на одной из злосчастных вечеринок в доме Цзин Юаня, где один лишь разврат и происходит около четырёх лет подряд. До сих пор в памяти свежо то количество выпитого алкоголя в крови, играющее виноградной косточкой на рецепторах, когда, не сговариваясь, проваливаешься в пьяный омут и к реальности возвращаться не хочешь, ведь только там можно ощутить все прелести ловких пальцев и бесстыдного рта.       У Мэй он действительно рабочий и такой бесстыдный. Такой вспоминаешь и сразу краснеешь — горячее жерла вулкана и вульгарнее тех видео с чёрно-оранжевого сайта, просмотренных в пятнадцать случайно, также случайно открывших одну интересную деталь в биографии, за которую стыдно с тех пор ни разу не было.       Или Кафка не хочет задумываться, как со стороны это выглядит, насколько она аморальна с точки зрения некоторых индивидуумов с ватой вместо мозгов.       Ведь обращать внимание везде только на женщин и при этом к мужчинам испытывать тоже что-то — не столь тяжкое преступление, как распространять чужие обнажённые фотографии и требовать что-то за молчание.       Как ощущать этот самый рот на себе, юркий, вылизывающий влажные складочки язык и двигающиеся в бессвязном, понятном только не ей, ритме на четыре счета, пальцы, памятник которым Кафка возводит в плавающих мыслях и на пике оргазма, оттягивая который от нечего делать, Мэй ухмыляется, горячим дыханием обжигая чувствительную кожу внутренней стороны бедра и тем самым напоминая, что в выигрыше: ведь это не она лежит с задранным до талии платьем на чьей-то кровати в чужом доме, не стонет слишком громко и не просит взять её грубее и глубже и не любезничать.       Под алкоголем всё здравомыслие имеет свойство улетучиваться, а в их компании ни у одной, ни у второй его никогда и не было.       Лин так по-сучьи растягивает губы, глядя из ловушки, зажатая трясущимися бёдрами с обеих сторон в подобии комфортных «наушников», в васильковых глазах с расширенными зрачками легко читается превосходство и колкое, бьющее на болевые точки, «твои бывшие так не могли, не так ли?», в очередной раз напоминая о бессилии и невозможности найти родственную душу.       Потому в такие моменты экзальтация сменяется болезненной тяжестью в висках, и оргазм уже не такое яркое долгожданное мероприятие на празднике жизни капитана чирлидерш. Под покрывалом из послеоргазменной негой греясь, Кафка из-под полуопущенных ресниц косится на Мэй, довольную, как псина, получившая косточку, чьи пальцы похлопывают её по ногам и помогают оправиться от последствий: выуживают из сумочки с гремящими на дне бутылками влажные салфетки и скользят ими по внутренней стороне бедра, устраняя беспорядочное липкое хлюпающее месиво.       Заботливая, однако, не поспоришь, что может быть таковой — извращенкой с высоким либидо, кому даже стараться не нужно, чтобы заставить человека потерять трусы и с позором кончить от пары движений кончика языка.       У таких людей харизма и сексуальность идут рука об руку с рождения, какими бы гадкими утятами не были в подростковом возрасте и не превратились в прекрасных лебедей к восемнадцати годам, а в двадцать два все сказанные когда-то слова теряют смысл.       Кафка проклятия еле сдерживает и помалкивает, старается собрать себя по кусочкам битого стекла и не думать об этом слишком много. Потому что пьяная, не совсем адекватная, долго без отношений, и хотеть разрядки — нормальный физиологический естественный процесс. Но не с кем-то вроде этой студентки, кто, вроде как, друг с шестилетним стажем, персональный психолог и бабка-гадалка за бутылку просекко с распахнутым третьим глазом в лучшие дни (такую на столе бы разложила заместо карт), когда сытая и не хочет расчленять Цзин Юаня за его длинный язык и растопыренные пальцы веером.       Это вообще отдельная персона, любящая закатывать вечеринки и красивых девчонок, хотя помнится многим в колледже его любовь к мужчинам, быстро перепрыгнувшая в другую сторону, где «покажи ему грудь — мозги отключаются и слюни текут изо рта», шутит Мэй, отвешивая ему очередной подзатыльник и уворачиваясь от целившейся в бедро пятерни.       Странные у них взаимоотношения, удивляться нечему. Давно молва среди студентов ходит о безответной любви баскетболиста к этой доморощенной садистке, чьё везение в один момент заканчивается на отношениях с — уже бывшим, к счастью, — Освальдо Шнайдером, слившем её фотографии во все возможные чаты, где Лин в не столь благопристойной позе, исподтишка запечатленная на плёнку, представлена, к её громкому ужасу во время пары по земельному нелюбимому праву, под прицелами любопытных взглядов и тыканье пальцами…       Тяжело представить такое унижение на всеобщее обозрение тому, кто ни разу в такой ситуации не оказывался, но Кафке и думать нечего. Поддержать и утешить, стать жилеткой для слёз не в новинку, — Мэй это нужнее крепкого алкоголя, притупляющего чувства, нужнее раздвинутых ног и покорной позы, когда лишь бы побыстрее кончить и закурить, отворачиваясь лицом к стенке от одноразового партнёра.       И эта роль не особо тяготит, до поры до времени приемлемой кажется и даже отчасти радует возможностью быть ближе к небезразличному человеку, с кем и трава кажется зеленее на фоне вторжения инопрешеленцев на третью планету Солнечной системы, и Кафка сполна этой возможностью пользуется, идя в наступление на стальное чирлидерское сердце под аккомпанемент каменного лица с Острова Пасхи и красноречивого «тебя в детстве роняли сколько раз, чтобы такие номера передо мной выделывать?».       И орудует при этом палочками, как полукровка с китайскими корнями, элегантно, но с таким настроем, словно деревянный прибор вот-вот окажется в чьём-то глазу или в заднице.       И выглядит это действительно жутко.       Это не обижает, как могло бы, но даёт понять, что фанфары и повышенная тактильность в кафетерии оборону Мэй Лин не пробьют, не впечатляют и даже раздражают. Цзин Юань вообще, как безнадёжно влюблённый придурок с тараканами под трипом, пытается раздолбить лёд сердечный меж рёбрами фотосессией в стиле «ню» у зеркала собственной навороченной ванной, но получается у него настолько плохо, что хочется плакать даже ей и утешить бедное создание, у кого впервые за столько лет совесть не спит где-то на Калифорнийском пляже, а носится туда-сюда гепардом на амфетамине в черепной коробке.       Кафка не винит его в стремлении угодить и понравиться, восстановить разрушенную дружбу и даже больше — снять с себя клеймо извращенца, не пропускающего ни одной юбки, стать героем, поставившим незадачливого Освальдо на место путём отцовских связей и собственного кулака, впечатавшегося в лицо на парковке после пар.       Фурор — есть.       Вытянувшееся лицо причины мордобоя в виде Мэй, кому приходится разнимать «двух петухов, не поделивших наседку», — тоже присутствует и в процессе красуется разбитыми коленями и счёсанными кулаками, ведь тоже не теряет возможность настучать бывшему угашенному ухажёру по разукрашенному Цзин Юанем лицу.       Впечатления на год вперёд, три статьи в блоге от Вульфи подряд, ставшие сенсацией и одними из самых популярных за последнее время, — в полном объёме.       Однако сдвига по фазе не наблюдается ни у Цзин Юаня, испробовавшего всё, ни у Кафки, для себя понявшей, что проще сдаться, чем разжалобить эту каменюку, у кого проблемы с отцом и с доверием, сигареты на завтрак, обед и ужин вместе с танцами и яоем, хорошо подвешен язык, как подобает юристу, и очень много нежелания посещать тренировки, благоухая вином за милю.       И с этим нужно что-то делать. Не гасить свои хрупкие чувства — хочется залить бензином и бросить спичку и смотреть, как они красиво горят.       Симпатия, помимо дружеской, должна сдохнуть, — ставит цель и идёт к ней.       — Тренер ругается, — Кафка пытается. Честно, пытается достучаться до столь упрямого человека, чья мать на весь район известна своим характером и сталью в малиновых радужках, и что-то подобное сидит в развалившейся на лавке, подмявшей под себя подушку для удобства на манер королевы полей, мать её, Мэй.       Как и пытается не смотреть на знакомые до боли ловкие пальцы, щёлкающие колёсиком золотистой зажигалки до появления крошечного огонёчка на кончике. Подобно ему вспыхивает в ней злость. Не на неё, нет. Лин не виновата, что у кого-то с головой проблемы и симпатия есть, зудит так навязчиво под ложечкой и просится погулять из открытого рта признанием.       Застрелиться было бы проще ещё в детстве, да не вышло. До сейфа со спрятанным там оружием не дотягивалась в виду коротких ножек, а с наступлением тринадцати как-то уже поздновато об этом думать: дедушка автомат Калашникова, тот самый, притягивающий взгляд, продал, оставив внучке в наследство лишь сейф скучнейшего белого цвета с отлетающей по бокам краской в назидание и в качестве издёвки.       И тем самым, возможно, предотвратил ранний самовыпил самым простым способом, хуже которого виселица, а способ Кафки был бы особым.       — И что мне теперь — разорваться между факультативами, подготовкой к семинару и кренделями в воздухе, которые не сдались никому, кроме этого лысого маразматика с Альцгеймером? — голос Мэй слишком хриплый, несвойственный ей. Кафка щурится, пытаясь понять, дело в больном горле и есть ли смысл вбрасывать шутки про сосны в подарок на морозе, но решает оставить это до лучших времён. — Я не хочу никого видеть, и мне похуй, Кафка, как это отразится на турнирной ебучей таблице. Мы и так уже в середине списка болтаемся, а следующая игра у нас с кем?       — С «Воронами»…       Понимание приходит слишком поздно.       — Бинго, блять, пять очков «Гриффиндору» за догадливость, — щёлкает пальцами Мэй в миллиметре от лица чужого, не заботясь о кончиках царапающих ногтей. Закинув ногу на ногу, продолжая благоухать парами виноградной косточки как ртутью, студентка продолжает: — Мы сами в очке, в полном, моя дорогая, сколько бы ты ни пыталась за четыре года сделать из нас дружных и ловких красоток с помпонами, всё, абсолютно всё скатилось в помойку из-за этих барбитуратных клоунш, кто размажет нас по стенке снова. Нет, за усилия тебе спасибо, я ценю это, правда, но признай правду: мы снова окажемся на втором месте и вылетим из конкурса.       — Но…       — Ты сама знаешь ответ, не я одна такого мнения, Кафка. Спроси любую из нас, даже наша умница-разумница «Я не пью, матом не ругаюсь и вообще я вас всех вертела на драконьей физиологии как Дайнерис» Химеко подтвердит.       Химеко так считает?       Их рассудительная и спокойная Химеко, чьё молчание действительно золото, а голос — перезвон расстроенных колоколов, набатом звучащий в черепушке Кафки чаще, чем удаётся оказаться поблизости.       Угораздило же в один момент переключиться с одного диаметрального конца на другой, более яркий и менее громкий. В ком сочетается философская мудрость на факультете филологии с пожизненной подпиской на «Нетфликс» и любовь к многотомникам фэнтези и высшей математике. Тут уж грех не воспользоваться возможностью и не понаглеть, зная, что не откажут и помогут по доброте душевной с решением теорем. Учась на бизнес-управлении, Кафка в них путается, словно бродит между тремя близстоящими соснами, при этом умудряясь иногда найти верное направление, построить три диаграммы и швырнуть конвертер валют в мусорное ведро.       И тут уж помощь приходит, откуда не ждёшь. Точнее, ждёшь, но не покажешь это никак. Даже не покраснеешь, но искорки в глазах в ответ на приветливую улыбку выдадут. Кафка старается изо всех сил не раскрыть себя перед наблюдательной Химеко, и неудивительно, что одно лишь упоминание из этого всё ещё красивого, но жутко раздражающего, рта выбивает из колеи и сбивает мысли не в том направлении.       Химеко-Химеко-Химеко, — несётся в мозговых оболочках маковыми пушистыми прядями и крапинками веснушек на курносом носу, россыпью родинок на, подобной китайскому фарфору, коже.       Кафка сама понимает абсурдность вмешиваться в странный монолог, льющийся из уст ручьём горькой правды, не делающей легче никому из них. Как бы ни старалась, как бы ни гоняла своих девочек, привязанность к которым нельзя сравнить ни с чем другим, ни ставила номера, забывая про сон и важные дисциплины, — всё бесполезно. «Вороны» утрут им нос: у них каждый год и программа лучше, и баллов им за это дают больше, и индивидуальные выступления на высоте, словно смотришь на чемпионок мирового уровня, а они, гордо зовущиеся «Драконами», могут давиться песком поражения и грызть кактус до самого выпуска, возвращаясь домой в подвешенном состоянии.       Хотели кубок? Получат фигу, завёрнутую в газету вместе с резиновыми сюрпризами, затолканными за щёку ни разу не романтично.       — Слушай, капитан, — чуть утихнув и склонив голову набок на манер любопытного ребёнка, чьи родители занимаются развратом, а ему жутко интересно посмотреть, что же такого творится под одеялом в тёмной комнате, Лин выдыхает колечки серебристые, обволакивая курилку пепельными облаками. — А может, ну его, а?       — О чём ты? — терять уже практически нечего, и отчасти Кафка, может, пожалеет, что откроет рот и спросит это.       — Ну эти тренировки, откатанные программы и прочую нудную белибердистику! Ты сама-то не устала от этого? Риторический вопрос был, цыц.       — Есть такое, — задумчиво тянет Кафка.       Ей остаётся только смириться с выходками этой особы и надеяться, что ей не хватит догадки учудить что-то похуже.       — Тогда давай поедим чего-нибудь. Всё равно ты сейчас ничего уже не сделаешь. Будем считать, что на этом твои полномочия всё, а мозги к концу дня не кликают у нас обоих.       И пихает в плечо кулаком, будто так и надо, а этого разговора не было.       Вот что ты с ней сделаешь?..       Однако рациональное зерно в этом есть. Как бы ни хотелось отрицать, а Мэй всё же права, и карты её не врут. Дурында с колодой в рюкзаке таскается и иногда что-то бубнит под нос, отчего ощущение складывается, будто третий глаз открылся или просто не протрезвела ещё. Алкоголь не доведёт до добра, но попробуйте объяснить это Лин, в чьих глазах очередная «раздача жареных гвоздей» и ни одной приличной мысли.       А Кафке всё ещё с этого тепло и забавно. Придурковатость будущего юриста вытерпеть можно, а вот вой собственного желудка и умоляющего выйти прогуляться из тела после трех банок энергетика за раз сердца не вписывается в планы закончить этот отвратительный долгий пятничный день чем-то хорошим.       Кафе неподалёку от колледжа, например, куда ведут собственные ноги, утопая в лужах на тротуаре, а рядом плетётся пепельная макушка, рассказывая об очередной выходке Цзин Юаня, не оставившего идею впечатлить её откровенными снимками, на что Кафка с улыбкой закатывает глаза. Настойчивый кавалер, надо отдать должное за терпение. Любой другой бы на его месте сдался бы, давно сменил объект интереса на кого-то более доступного, кого заманить в сети было бы гораздо проще.       Это же не Стелла, для кого донат в любимую игру уже повод затащить человека в суд и объявить на весь мир о помолвке, потому что нашёлся «ещё один такой же задрот, променявший свежий воздух на пиксели», в самом деле…       Мэй — это шестьдесят пять килограмм неприятностей и дополнительная мигрень к уже имеющемуся букету болячек после общения с ней. Мэй — это «Я выберу столик у окна и оплачу твой обед, потому что складывается ощущение, будто твоих котят в прошлой жизни кто-то утопил. Нет? Тогда почему лицо такое кислое, мы же не на похоронах!». Кафка хочет поспорить как никогда раньше: неудобно как-то соглашаться, но и отказать будет не очень вежливо — Лин просто начнёт выедать мозги по чайной ложке хуже Блэйда в его кошмарные дни после проигранных матчей, — замкнутый круг получается, а бургеры размером практически с голову выглядят аппетитнее и привлекают больше помпонов в руках.       В этом даже есть что-то особое, прелестное, более личное, чем казалось изначально. Сидеть в дальнем углу под обогревателем в обилии вкуснейших ароматов выпечки и фастфуда, рядом с небезразличным человеком, к кому испытывается что-то вроде «нравится, но явно не моё», множится на ноль, возводится в нулевую степень и даёт единицу — пустоту в теории вероятностей и самую настоящую ошибку. Кафка слегка на родинке в уголке чужого рта подвисает, вспоминая, что на вкус она как водка — такая же горькая, подобная целебной пилюле, избавляющей от хвори.       Если бы от душевных мук существовала таблетка, она бы, не задумываясь, продала чью-нибудь почку ради этого. Жаль, что это лишь глупые мечты, присыпанные склонностью перегибать палку и думать одними метафорами.       К сожалению, не учтён тот факт, что Мэй видит больше, чем показывает, и знает наперёд, что ничем хорошим отношения между ними не закончатся, если вдруг закрутится розово-белый шар, с губ этих что-то сорвётся и послужит спусковым крючком триггера, загнавшего в тупик.       Дело не в ней самой, не в том, что они далеки друг от друга, как концы необъятной Вселенной, или в том же понимании простой необъяснимой истины: им просто не пути. Ей кажется, капитану чирлидерш нужен кто-то под стать ей же самой. Кто-то, с кем будет молчать комфортнее, а их шесть лет тесной дружбы не смогли в этом себя проявить с должной стороны, создавая свойственную для похорон атмосферу. Винить её нет смысла. Кафка не виновата, что тараканы Мэй слишком наглые, слишком неправильные и далёкие от чего-то подобного.       Поэтому, не давая отреагировать должным образом, Мэй старается на опережение действовать: коротко сжимает ладонь, стиснутую в кулак около солонки на покрытом клетчатой классической скатертью столе, практически в ухо, наваливаясь, шепчет сдавленное «прости» и выскакивает из заведения, оставляя после себя сигаретно-цветочный шлейф и свёрнутые двадцать долларов на столе у тарелки с нетронутым бургером.       Так будет действительно проще.       И в глаза смотреть не так уж стыдно будет. Не слепая же, понимает давно: творится в потёмках чужой души неладное, сердечно-душевная путаница мешает жить и чаще становится источником затяжного конфликта. Мэй это нужно не сильнее математики с геометрией — обе дисциплины выносят мозги хуже тренерских замечаний, когда застаёт за курением в специально отведённом для этого месте.       Наверное, станцевать голышом на остановке общественного транспорта легче, чем это выслушивать и вникать, что творится в чужой душе — настоящих потёмках, где ногу сломит сам чёрт и обладатель того самого двадцати одного грамма под телесной оболочкой. Мэй слегка улыбается на это, представляя шокированные лица случайных прохожих на такое безобразие, грозящее исправительными работами или несколькими сутками в полицейской участке.       Но ещё сильнее рот растягивается, стоит завернуть за угол и налететь на Химеко. Всю такую тёплую, в тонах осени, чего только стоит один кофейного цвета шарф, из-за которого большую половину лица не видно и только вьются вокруг головы маковые кудри.       План зреет в голове мгновенно.       Не зря говорят, что спонтанность когда-нибудь встанет поперёк горла, как та сосна с мороза из двусмысленной шутки семилетней давности, однако Мэй хоть раз в жизни примеряет на себя роль Купидона со сбитым прицелом, чьё дуло упирается в копчик и мешает мыслить здраво.       Но когда это кому-то мешало?       Мэй вот, например, слегка приобнять Химеко, несколько ошарашенную, за плечи и весело щебетать совершенно ненавязчиво про третий столик у окна в углу и про скучающую в кафешке в одиночестве Кафку, уже явно строившую план мести в своей красивой головке, если ещё никуда не надумала удрать за те несколько минут отсутствия Лин там.       Хоть кто-то должен быть в этой вакханалии счастливым и не задавать лишних вопросов.       Это не намёк.       Это — прямой пинок в чужие руки и никаких возражений.       Может, Кафка скажет ей спасибо.       А может — спасать от пинков кроссовками придётся именно многострадальный позвоночник Мэй Лин, но не так уж и сильно она против.