Прольётся золотая кровь

— Сегодня мы поговорим о неспособности принять действительность и о том, что люди оправдывают происходящее божественной волей. Едва эти слова сорвались с уст их учителя, как в помещении стало заметно темнее, будто свет мигнул и погас, и только пламя одинокой свечи на столе бросало тени на окружающие предметы. В этой темноте один за другим исчезли студенты, но Фаенон заметил неладное лишь тогда, когда Гиацинтия и Кастория, находящиеся к нему ближе всех, пропали — тепло их присутствия кануло в никуда, как если бы с ним с самого начала рядом никто не стоял. Они остались с Анаксагором один на один, и Фаенон понял, что смущает его больше этого столкновения тет-а-тет. Анаксагор, какие бы взгляды на мир и божественный порядок не имел, никогда не внушал своим ученикам ничего из этого, не смел навязывать мнение, не смел осуждать за отличающееся. И несмотря на предмет, который преподавал, старательно избегал спорных тем, которые могут насильно исказить восприятие своих подопечных. Анаксагор был категоричен в своих суждениях, не изменив им ни разу за всю жизнь, однако он никогда не позволял людям перенимать что-то от него под давлением или на фоне восхищения его личностью. Если люди приходили к тем же мыслями самостоятельно — отлично, но если они желали угодить или обожание туманило их разум и взгляд — он спускал их «с небес на землю», напоминая о том, что жизнь по чужому мировоззрению — жестокий самообман. «Хотите ли вы жить в иллюзиях до тех пор, пока не осознаете, насколько несчастны?» Тема лекции, озвученная им сейчас, была подобна вскрытой ране — отчаянно ноющей, провоцирующей, непозволительной для обсуждений. Но Анаксагор смотрел прямо на него, уголки губ мужчины были приподняты в снисходительной улыбке, словно он терпеливо ожидал, когда самый смышлёный из его учеников воспротивится столь неуместной теме. Фаенон не успел вымолвить ни слова, как учитель перевёл взор ему за спину и произнёс: — Мидеймос, неуважительно врываться на лекцию без приглашения, не припомню тебя в списке своих учеников. Дверь скрипнула, когда прибывший закрыл её за собой, Фаенон повернул голову, услышав, к кому обращается Анаксагор. Причудливо подрагивающие из-за свечи тени скользнули по лицу Мидея, когда он вышел вперёд. — Прошу прощения, профессор Анаксагор, я услышал тему лекции и не смог удержаться. Этот диалог походил на нелепую сценку из параллельной вселенной: донельзя несуразную, абсурдную, неуместную, невозможную. Даже если сейчас его учитель чуть больше походил на себя «прежнего», поступок Мидея был из ряда вон выходящим. Да, их взаимоотношения с ним строились во многом на соревновательных моментах, и тот не упускал случая поддразнить его, но не зашёл бы так далеко ради одной лишь насмешки. Да и в чём её суть? Разве Фаенон когда-то прикрывал реальность божественным порядком? Он был готов исполнить пророчество, воплотить в жизнь своё предназначение, где же тут отрицание или неспособность принять обстоятельства, которые последуют? Едва он подумал об этом, как явственно ощутил подвох. Не только то, что происходило сейчас, было несуразно. Этого просто не могло быть, ведь… — Наконец понял? — Анаксагор слегка склонил голову вбок, уголок его губ дрогнул, будто он хотел рассмеяться и передумал. — Мы все умерли, — вторил ему Мидей, холодно отчеканив каждую букву. — Из-за тебя, Фаенон. — Какого было мое удивление, когда я осознал, — продолжил Анакса. — Что никакого пророчества не существует. Я никогда не верил в божественный порядок, но и подумать не мог, что верующие в этот бред будут обмануты не придуманными богами, а мальчишкой, который так и не смог смириться, что все погибли. Признаю, Фаенон, ты отлично сыграл свою роль, я так увлёкся противостоянием вере, что упустил из виду тех, кто себя ими обманывает — людей. В ушах зазвенело, Фаенон сделал шаг назад, уперевшись спиной в стену и потер виски, качая головой. Сердце в груди заколотилось как бешеное, будто стремясь обогнать уже услышанные слова, своим биением затуманить их смысл. Дыхание перехватило, Фаенон опустил взгляд на свои рук, сжал и разжал пальцы, словно силясь понять, а реален ли он сам. — Нет, это просто сон, они бы никогда не сказали этого. Точно, они все погибли. Анаксагор вырвал пламя Керкес из своей груди, поддерживающее его жизнь, его даже не было рядом. Когда Фаенон прибыл — оказалось поздно, его учитель уже умер. Снова. Его жизнь последние годы и без того фактически была иллюзией, стоило похоронить его для себя ещё тогда, когда он исчез в Рощи муз, стоило осознать хрупкость его жизни тогда, когда он узнал, что именно поддерживает тепло в его теле. Но Фаенон не хотел так рано прощаться, и это стало его ошибкой. Даже зная исход, ожидающий Анаксагора, ему оказалось невероятно сложно смириться с тем, что его не было рядом в его последние мгновения. Аглая в тот день сказала ему, что профессор перед смертью произнёс: «как знать, возможно мы встретимся в другой жизни». Тогда он не придал этому значения, переживая горечь утраты, но сейчас, слушая все эти обвинения, вдруг задумался: не было ли это с самого начало намёком для него одного?

Сколько этих «других жизней»?

Сколько раз они уже встречались?

«Не может быть». В памяти возникло и тело Мидея: он лежал в луже золотой крови, пролившейся из раны аккурат в районе десятого грудного позвонка, и в потухшем взоре его отражалось затянутое тучами небо. Он прикрывал их отступление до самого конца и был сокрушен ради того, чтобы он, Фаенон, исполнил своё предназначение. «Уже забыл обо мне?»

«Забыть тебя? Невозможно, но ведь ты жив, когда всё закончится — мы обязательно встретимся».

Они больше не встретятся. Война Мидеймоса подошла к концу: освободился ли он? Фаенон и предположить не мог. Однако о их гибели не забывал. Какими бы реалистичными их образы не были в его сне, как бы старательно подсознание не воспроизводило картинки из прошлого, в котором все были живы и имели шанс на несколько безмятежных деньков без тревог о будущем… Фаенон знал, что будущего ни у кого из них не было. Он единственный мог увидеть расцвет Амфореуса. Как и говорилось в пророчестве. Так что всё в его сне от начала и до конца ненастоящее: он никогда себя не обманывал, никогда не забывал о их гибели и… ни учитель, ни его заклятый друг никогда бы не сказали ему этих слов. — Верно, — неожиданно радостно подтвердили образы из прошлого, их голос исказился до неузнаваемости, а такие родные черты лица стали расплываться, — они всегда были так заботливы к тебе, Фаенон, — туманом обволокло фигуры Мидея и Анаксы, а когда он рассеялся, то перед ним возникло два размытых силуэта Похитителя Пламени, которые в один голос, вкрадчивым шепотом продолжили, — только ты можешь быть так самокритичен. Фаенон рефлекторно потянулся к мечу, готовясь к нападению, но обнаружил, что того при нём не оказалось и стиснул зубы, сжимая пальцы в кулаки. В его взгляде не отразилось ни намёка на понимание, и теперь Похититель Пламени звучал почти разочарованно: — Не понимаешь? — Пошёл вон из моей головы! — в голосе Фаенона прозвучал едва сдерживаемый гнев, он выглядел столь воинственно, будто готовился и без оружия сразить врага, полагаясь лишь на силу собственной воли, и это рассмешило Похитителя Пламени сильнее. — Куда же я уйду, — протянули насмешливо силуэты, пламя свечи тревожно заколыхалось и они объединились в одно целое, образ врага стал отчётливее, маска на его лице пошла трещинами, — Фаенон, только ты знал способ убить Мидея, — Похититель Пламени поднял руки, снимая капюшон и маска на его лице треснула, рассыпавшись по полу. — И, как я уже сказал, только ты можешь быть так самокритичен. Жаль только, что критика касается лишь твоего внутреннего голоса. Ты сам себя не способен услышать, только вновь и вновь… — Замолчи. — Вновь и вновь, — эхом отразился от стен голос Похитителя Пламени и… Фаенон щёлкнул пальцами — человек, стоявший перед ним в чёрном плаще и потерявший маску, с лицом точь-в-точь, как у него самого, обратился в столп золотистых искр с оглушительным хлопком. Только уцелевшие клочки тёмной ткани оказались развеяны поднявшимся ветром. Аудитория исчезла, Фаенон стоял на одном из балконов, взирая на опустевший и павший Амфореус, улицы которого были заполнены телами погибших. Пламя догорало, тлели его угольки, колонны обвалились вместе с постаментами, всюду была кровь. На одежде, на земле, на стенах зданий. На его мече, сияющем в лучах заходящего солнца, и на его руках. И эту кровь ничто не способно было отмыть. Крики боли и отчаяния, мольбы, гневные возгласы — всё, что всколыхнулось за миг до падения Амфореуса, давно стихло, но отголоски этого звучали в его голове, бесконечно повторяясь. Как и смерть каждого из них. Аглая, Анаксагор, Кастория, Гиацинтия, Мидеймос, Трибби, Цифер — все они погибли. Ради его предназначения, ради давно не существующего Амфореуса. Причина, по которой нельзя было рассказывать о мире за пределами в космосе, заключалась вовсе не в том, что жители не должны узнать о внешнем мире, потому что покинут Амфореус и отправятся на исследования того, что там, за пределами привычных реалий. А в том, что мёртвые не должны знать, что существует после того, как их жизнь подошла к концу. Они умирали десятки, сотни раз. Фаенон прощался с ними снова и снова, высекал имена на надгробных плитах, хоронил тела, подносил цветы, оставаясь один на падшей планете среди осколков воспоминаний. Он вспоминал о прошлых циклах лишь тогда, когда каждый последующий подходил к концу — до тех пор для него самого исход был тайной, и он каждый раз с наивной верой стремился всё изменить, спасти товарищей, исполнить их судьбу так, чтобы она не привела к трагедии. И ни разу у него не получилось. Фаенон оставался с одним единственным вопросом: почему расцвет Амфореуса не наступил после их гибели?

Пророчество обещало им новую жизнь.

Без чёрного течения.

И он начинал новый цикл, требуя божественный порядок либо понести ответственность за ложь, либо даровать Амфореусу судьбу, которую ему пророчили. Даже осознавая, что осколки воспоминаний не способны прийти к другому исходу, для них всё всегда будет одинаково. До определённого момента жить в этой цикличности Фаенону нравилось. Он забывал прошлое, когда история начиналась с начала, и мог вновь искренне переживать все моменты с людьми, которых больше никогда не увидит. До тех пор, пока не вспомнит, кто он такой и что случилось на самом деле. Но Фаенон устал. Глядя на догорающую Охему, он закрыл ладонью лицо и рассмеялся. — Профессор Анакса, вы были правы. Только мы являемся истинными богами этого мира.