орфей-239

✭ 2069 год, 27 марта ✭ «Орфей-239» в последний раз зафиксирован приборами наблюдения вблизи орбиты Луны. С тех пор прошло восемнадцать недель — ровно сто двадцать шесть дней безмолвия, с того момента, как космический корабль приступил к выполнению своей исследовательской миссии по сбору образцов лунного реголита и анализа подповерхностных слоёв. Семьи и близкие астронавтов, находившихся на борту, всё ещё отказываются признавать исчезновение экипажа безвозвратным…

***

✭ 2069 год, 5 декабря ✭ НАСА по-прежнему не передаёт никаких официальных данных: радиосигнал от «Орфея-239» оборвался внезапно, и с тех пор не было зафиксировано ни одного импульса, ни одной цифровой тени, способной указать их координаты. Представители Организации Объединённых Наций, объединив усилия в поисково-спасательной программе, направили слова поддержки и глубокого сочувствия семье старшего командира Итачи Учиха и пилота командного модуля Саске Учиха — братьев, чья последняя переданная запись сопровождалась фразой: «Мы будем держать курс… до самого конца»…

***

— Саске? Он обернулся не сразу — только через мгновение. Плавным движением повернул голову, позволяя глазам скользнуть по фигуре, медленно приближающейся в полумраке отсека. — Ты почему не спишь? Чем занят здесь, в одиночестве? — Ничего особенного, нии-сан. — Не можешь заснуть без меня? — уголки губ старшего дрогнули в мягкой, почти детской улыбке. — Ещё бы, — Саске, закатив глаза, показал язык и отвернулся, вновь сосредоточившись на иллюминаторе, украшенном светящимися фосфорными звёздами, что прилипли к стеклу. — А я вот без тебя не могу уснуть. Эти слова задели что-то внутри, затянулись под грудиной тугим спазмом, отчего пальцы дрогнули и последняя звезда чуть не выскользнула из руки. Но Саске справился — водрузил её на стекло, сделал шаг назад и посмотрел на работу с какой-то гордостью. Звёзды отражались в его глазах. Те же, что когда-то были на потолке в его комнате: сияющие наклейки, ночник в форме спутника и книги про космос. Тогда Саске было шесть, и он шептал о звёздах, не понимая, что значит одиночество, не зная, что мечты могут приводить в места, из которых не выбираются. — Ты должен быть благодарен мне за это, — начал младший Учиха, — Если бы не эти наклейки, тебе бы пришлось любоваться лишь темнотой. — Спасибо, Саске, — прозвучало с такой искренностью, что младший не смог ответить ничем — только позволил себе слабо улыбнуться. Прошло шесть суток с того момента, как Итачи приказал отключить двигатели, осветительные панели, систему искусственной гравитации и все механизмы, жрущие энергию быстрее, чем корабль терял связь с реальностью. Оставили только главное — тепло и кислород. Всё остальное было роскошью, от которой приходилось отказываться. Итачи молча подлетел ближе, взял младшего брата за руку, и они медленно закружились в пространстве, не подчинённом ни весу, ни времени. Их пальцы аккуратно и привычно сплелись. — Твои звёзды — последнее, что нас удерживает здесь, — прошептал Итачи, глядя не на наклейки, а в лицо брата. Саске, проигнорировав нарастающий в груди жгучий ком, поднял глаза и поцеловал его в щёку. — Нии-сан? — М? — Помнишь, когда мы были младше, и я сказал, что хотел бы навсегда остаться в космосе вместе с тобой? Я тогда говорил это в переносном смысле… Итачи рассмеялся и крепче прижал его к себе. — И всё же, мы действительно остались здесь. Саске промолчал, обвивая руками его талию, укладываясь в объятие, из которого не хотелось выходить. — Да, — выдохнул он и закрыл глаза, зарывшись лицом в шею старшего. Молчание стало третьим между ними, протянулось тёплым пологом, пока Итачи снова не заговорил: — Ты уже записал своё сообщение для родителей? В ответ лишь быстрый кивок. Итачи не стал расспрашивать. Только погладил его волосы, перебирая пряди, пропитанные запахом алюминия и ещё чего-то непонятного, упрямо живущего даже в стерильности космоса. — Нии-сан. — Да? — Здесь слишком тихо, тебе не кажется? — Я знаю. — Я слышу, как у тебя бьётся сердце. — И я слышу твоё, — Итачи склонил голову ближе к его виску, — Оно говорит, что мой младший брат невыносимо упрям, но любит меня. Саске фыркнул, не сдерживая смеха: — Нет. Оно говорит, что ты чересчур сентиментальный командир. — Но ты меня всё равно любишь, — тихо произнёс Итачи и поцеловал его в висок. — И что с того? — буркнул Саске. — А я люблю тебя. Они замерли, позволяя тишине вновь окутать их, не отгораживаясь от неё, не борясь — просто существуя в этом пузыре между временем и пространством. — Нии-сан, — голос младшего дрогнул, — Как ты думаешь, где мы сейчас? Ответ не пришёл сразу. Пальцы Итачи продолжали двигаться, поглаживая волосы брата с бесконечным терпением. — Не знаю. И, наверное, уже неважно. Саске вздохнул резко, как перед погружением в холодную воду, и прижался к нему плотнее, впитывая кожей остатки тепла, хранящегося в теле старшего брата. Когда ускорители окончательно отказали — не с оглушительным грохотом, а с исчезновением сигнала на панели — корабль сбился с курса. Последняя точка привязки к лунной орбите рассыпалась в цифровой тишине, и «Орфей-239» медленно, безвольно, без шанса на манёвр ушёл в глубину космоса, туда, где карта превращается в догадку, а координаты — в легенду. Прошло две недели. И теперь, разглядев хотя бы контур звезды, можно было поверить в чудо. Но все окна отражали лишь тьму. Однородную, плотную, всепоглощающую. Она не сверкала, не злилась, не затаивала угроз — она была постоянной. Прожорливой. Когда оборвалась радиосвязь и наклон корпуса превратил весь корабль в дрейфующий гроб, навигационные панели погасли в последний раз. Саске с трудом различал границы отсека, не мог точно сказать, движется ли корабль или застыл навечно, в каком направлении уходит пространство, и сколько времени прошло с момента, когда всё это ещё называлось миссией. — Нии-сан, — он снова зовёт его. Не потому что хочет что-то сказать. Потому что может. Пока ещё может. Итачи посмотрел на него так, будто мир не провалился в бездну, будто время не стекало, оставляя после себя только звон крови в висках. Итачи услышал дрожь в чужом голосе — едва различимую, едва заметную, но почувствовал её. — Мне страшно. Очень. — Саске… — тихо отозвался Итачи и мягко провёл ладонью по лицу брата, убирая с его лба выбившуюся прядь. — Я рядом. — А ты не боишься? — Боюсь, — не стал лгать старший. Его голос не дрогнул, но внутри каждое слово отдавало звоном, — Я чертовски боюсь. Саске отвернулся, пытаясь загнать под кожу то, что полнило глаза солёной тяжестью. Но тело предавало: сердце билось быстро, дыхание срывалось, словно оно уже знало, как скоро исчезнет. — Посмотри, — сказал Итачи. Саске повернулся, проследив за его взглядом. На окне, облепленном фосфорными звёздами, возникла его собственная галактика. Не научная модель и не точная проекция. Что-то наивное, детское, бесценное. — Мы всегда смотрели на звёзды вместе, — проговорил Итачи, не отрывая взгляда, — Это всё похоже на ту ночь, когда мы лежали на крыше Центра, ты тыкал пальцем в небо и называл созвездия. — Ты тогда сказал, что мои глаза — между Альтаиром и Денебом. — Я помню, — ответил Итачи. И ему хотелось бы вернуть ту крышу, то ночное небо, тот смех. Хотелось бы прожить заново не ради себя, а чтобы снова услышать, как Саске произносит его имя не сквозь страх, а сквозь свет. Хотелось бы, чтобы всё это осталось у него — даже если у самого Итачи уже не останется ни тела, ни времени, ни следа. Он посмотрел на младшего брата, как на последнее, что оставалось ему от вселенной, и прикоснулся губами к его губам. Медленно, бесшумно, без резкости. Не закрывая глаз, не позволяя себе даже на мгновение отвести взгляд. В этих глазах напротив было всё — и начало, и конец, и всё между ними. Итачи даже не чувствовал ни корабля, ни стали, ни холода. Всё исчезло. Остался только он — и тот, кто держал его взгляд. — И хотел бы ещё раз, — прошептал Итачи, — Хотел бы вновь, без конца, снова и снова проживать любые жизни, только бы иметь возможность каждый раз смотреть в твои глаза. Саске отвернулся, не в силах справиться с жаром, разлившимся по щекам. Он вспомнил их первый поцелуй. И крышу. И смех. Всё это не умерло. Всё это было здесь. В глазах старшего, в его голосе, в их совместной тишине. И Саске подумал: если их конец именно такой — он выбирал бы только его из раза в раз. — Ты меня смущаешь своей сентиментальностью, — прошептал младший Учиха, его губы едва касались губ брата, а лоб прижался к чужому, соединяя их не только телесно. — Но я тоже… тоже очень хотел бы, чтобы в каждой жизни мы оставались рядом. Он не лгал. Только вот ни один из них не верил в перерождения, в высшие силы, в добрый замысел — рационализм приучил к конкретике, к отчётам, к графикам и последствиям. Их обоих спасал скептицизм, вытаскивал из провалов и иллюзий. Скептики не строят иллюзий, потому и не рушатся внутри, когда всё идёт не так. Но где-то здесь, в абсолютной тьме, где ни один алгоритм не может предсказать исход, даже вера становится не роскошью, а необходимостью. И они позволили себе — не во что-то извне, а в друг друга. — Где остальные? — голос младшего стал чуть тише, сдержаннее, будто каждый вопрос расходовал энергию, которую теперь берегли. — В своих каютах, — отозвался Итачи. Саске прикрыл глаза, и в ту же секунду на его шею опустилась ладонь, мягкая, тёплая, точно знающая, как держать. Итачи коснулся его чуть выше затылка, водя пальцами. В нос ударил уже привычный запах — антисептик, металлическая обшивка, резиновая оболочка костюма — но сквозь всё это пробивалось что-то как память о доме. Что-то сладковатое. Такой запах был только у Итачи. Его нельзя было ни повторить, ни забыть. Саске будет скучать по этому запаху. Даже несмотря на то, что никогда не любил сладкое. — Сколько у нас осталось? — выдохнул младший, почти не размыкая губ. — Пять часов, — ответ был сух, но не от холода, а от точности. Хронология конца уже началась. Саске вздохнул. Где-то внутри груди что-то сжалось, вжалось в сердце, слилось с его биением. Пять часов. Пять часов — и изоляционные клапаны щёлкнут в последний раз. Пять часов — и гаснет система отопления, и холод, не будучи злом, а просто сделает своё дело. Пять часов — и кислород перестанет поступать в легкие. Пять часов — и наступит тишина, не похожая на ту, что сейчас. Абсолютная. Невозвратная. — Нии-сан? — Да? — Я собираюсь поспать. А ты? Итачи сглотнул. Он крепче вжался в лоб напротив, не отступая ни на миллиметр. — Не хочу. — Поговори со мной. Мне нравится, когда ты говоришь. Итачи понял, почему. В отсеке звук держится только до тех пор, пока держится воздух, голос — последнее, что делает их живыми. Когда исчезнет кислород, исчезнет и звук. Исчезнут слова. И даже шёпот не сможет пробиться к уху. — Конечно. Саске опустился ниже, устроившись так, чтобы Итачи мог говорить, а он — слышать. Он сел, расставив ноги, и позволил старшему брату устроиться между ними. Итачи скользнул вниз и почувствовал, как у Саске дрожали колени. Не от холода. Он поднял руку и двумя пальцами дотронулся до лба младшего — как при прощании, только не прощаясь. — В следующий раз ты расскажешь что-нибудь мне, хорошо? — спросил Итачи тихо, почти играючи. Прости, следующего раза не будет. Подумали оба. Саске не ответил и только закрыл глаза. И не для того, чтобы заснуть. Он слушал голос Итачи, рассказывающий о прошлом. Об их совместной жизни, о первом знакомстве в роддоме, об их весёлом детстве, о годах, когда они иногда ссорились и не разговаривали днями, но всё равно всегда держались ближе всех. О том, как Итачи однажды сказал: его жизнь началась в тот день, когда родился Саске. Только тогда он понял, что такое жизнь. Ирония этой фразы стояла в горле комом. Но Саске ничего не сказал. Голос Итачи был красивым, глубоким, вибрирующим на низких частотах, на которых сердце начинает стучать по-другому. Он говорил — и мир, пусть и мёртвый, ещё не исчезал. Саске ещё слышал, как Итачи рассказывал, ещё чувствовал его дыхание у шеи, но сознание медленно рассыпалось, уступая телу. И как раз перед тем, как последний свет в нём погас, он почувствовал губы — мягкие, нежные, не торопливые — коснулись его лба. Признание старшего брата не прозвучало громко, как другие слова. — Я всегда буду любить тебя. Саске слегка приоткрыл глаза и прошептал: — Нии-сан, я тебя тоже. Итачи, кажется, не услышал.

***

✭ 2113 год, 28 апреля ✭ Спустя сорок четыре года потерянный космический корабль «Орфей-239» завершил своё молчаливое странствие и, наконец, вернулся домой… Исследовательский модуль «Астриум-7», занимавшийся картографированием гравитационных аномалий в районе лунной тени, зафиксировал дрейфующий объект, впоследствии опознанный как «Орфей-239» — его траектория лежала в пределах нескольких тысяч миль от старой орбиты спутника, где ранее его след терялся в абсолютной темноте. На борту космического корабля, стартовавшего в марте 2069 года, были обнаружены останки тринадцати астронавтов, чьи имена за десятилетия стали символами мужества. Сегодня в 20:00 по времени Восточного побережья НАСА начнёт прямую трансляцию уникальных архивных видеоматериалов, полученных с бортовой системы «Орфея-239» — камер, что продолжали работать в условиях полной изоляции, сохранив последние часы и слова команды.

***

≪Начало записи≫ — Приём? Приём?.. Записывается? — голос срывался в тишину, поглощённую металлическими стенами отсека. — А, да. Вижу… Всё в порядке. Саске выдавил из себя подобие усмешки, натянутую и неуклюжую, будто губы не слушались. Он сидел прямо, выровняв осанку, но вся эта собранность казалась хрупкой оболочкой, удерживающей тело от развала. — Командир модуля, пилот — Учиха Саске. Время и дата неизвестны… Простите. Мы давно уже потеряли доступ к панели навигации. Часы остановились, как только исчез импульс связи. Но, насколько я помню, всё ещё 2069 год. Думаю, на этом можно остановиться. Он сделал вдох, короткий, выверенный, чтобы не сорваться. Камера мигала тускло — единственный свидетель признаний, которые он больше не сможет произнести лично. — Мама, папа, — голос его стал мягче, — Я очень люблю вас. Не знаю, увидите ли вы когда-нибудь это сообщение. И, наверное, это уже неважно. Просто хочу, чтобы вы знали, что я не забывал вас. Ни на секунду. Всё, что я делал — я делал с мыслью о вас. Мама, пожалуйста, не тревожься. Нам не холодно, мы с нии-саном всегда рядом. Папа… надеюсь, ты сможешь гордиться нами. Обоими. Он выпрямился чуть больше, будто в этом мгновении сидел напротив отца. Глаза увлажнились, но взгляд остался прямым, сосредоточенным и отчаянно стойким. — Простите, если не вернёмся, ладно? Пожалуйста… — Карин, Суйгецу, Джуго, вы были моей опорой там, на Земле. Продолжайте идти вперёд и не останавливайтесь. Смейтесь, плачьте, влюбляйтесь, ошибайтесь, прощайте. Живите. Только живите. Простите, что не смогу прийти на ваши дни рождения, свадьбы, рождение ваших детей. Простите, что не успею сказать вам всего, что хотелось бы. Пауза. Саске провёл языком по сухим губам, с трудом сглатывая подступивший ком. И, несмотря на всё, по-доброму усмехнулся. — Если вдруг вы когда-нибудь будете вспоминать обо мне и беспокоиться… пожалуйста, знайте: я в порядке. Правда. Он опустил глаза. Пальцы невольно сжались на коленях. — Нии-сан рядом. Он говорит, что не может уснуть без меня, а я делаю вид, что раздражаюсь. Но на самом деле — это единственное, что держит меня здесь. Я клею стикеры со звёздами на иллюминатор, и, хотя он делает вид, что ворчит, я знаю, что ему это нравится. Потому что это свет. Хоть какой-то. Саске поднял взгляд, его голос стал тише. — Если нас не найдут... или не успеют... если всё закончится здесь и сейчас, хочу, чтобы вы знали: мне нечего жалеть. Я с Итачи рядом. Я с тем, кого люблю больше жизни. И, может быть, это и есть жизнь. Последняя и настоящая. Та, где всё обретает смысл. Саске всхлипнул, быстро провёл рукой по щеке, стирая слезу с такой яростью, будто та была слабостью. — Наверное, стоит заканчивать. Остальные тоже должны записать свои сообщения… Может быть, кто-то ещё успеет что-то сказать миру. Саске взглянул в объектив в последний раз. — Пилот командного модуля, Учиха Саске. Космический корабль «Орфей-239». Лунная разведывательная миссия. Конец связи. ≪Конец видео≫

***

≪Запись≫ — Добрый день… Итачи позволил себе кривую усмешку. Она не поднималась от сердца, не достигала глаз — была лишь эхом человека, которому больше нечего терять. — Хотя, пожалуй, после схода с орбиты Луны всё доброе осталось за пределами этого корпуса. Он выпрямился, расправив плечи, точно перед строем, но голос звучал тише, чем следовало. — Командир борта «Орфей-239», Учиха Итачи. Настоящее сообщение — формальное завершение миссии и краткий рапорт о текущем состоянии систем. — Принято решение о полном отключении двигательных блоков, систем искусственной гравитации, всех вспомогательных и навигационных модулей. Последние литры топлива перераспределены на питание обогревателя и генератора кислорода. Поддержание жизнеобеспечения приоритетно — на ближайшие, по самым щедрым расчётам, пять часов. Старший Учиха сделал паузу, опустив взгляд. Молчалие зависло тяжёлым полотном, а затем он продолжил: — Мы также разобрали лунный модуль и стыковочную капсулу, чтобы использовать их внутренние панели и батареи как источники вторичной энергоотдачи. Это отсрочит конец, но не изменит его. Он провёл рукой по виску, как будто стёр пот, которого не было, и слабо усмехнулся, почти шепча: — Пять часов. Потом замолчит кислородный генератор. И останется только воздух, замкнутый внутри этой капсулы. Его хватит… максимум на полчаса. Не знаю, что придёт раньше — удушье или обморожение. Его пальцы скользнули к столу, но он не стал опираться. Итачи не позволил себе даже эту слабость. — У нас остались звёзды Саске, — в его голосе появилась другая интонация, ласковая, почти трепетная, — Эти детские наклейки, липкие и фосфорные, что он с такой настойчивостью расклеил по всем иллюминаторам…. Смешно и бесконечно светло. Итачи замолчал, позволив тишине вытеснить на мгновение всё, что не было связано с этим светом. — Я хотел… — он отвёл взгляд, а затем медленно снова поднял его, — Хотел предложить ему отправиться в путешествие, когда вернёмся на Землю. Купить маленький дом у воды, где никто нас не найдёт. Завести собаку. Или двух. Хотя, возможно, придётся взять и котёнка — Саске тянется к ним. Он у меня любит животных. В глазах Итачи мелькнула тень чего-то очень далёкого. Он замолчал, а когда заговорил снова — голос его звучал спокойнее, сдержаннее. — Мама, папа, — он посмотрел в камеру прямо, — Я исполнил свой долг. И если это конец, пусть он будет честным. Я благодарен вам за то, что вы позволили мне стать тем, кто я есть. Благодарен за всё, что вложили в меня. Я люблю вас. Я не знаю, услышите ли вы это, но, если услышите — пусть это станет моей последней истиной. Я обещаю, что не оставлю Саске одного. Пока жив — он не будет один. Пауза. — Но если бы у меня был шанс… хоть один… я бы не дал ему подняться на этот корабль. Не позволил бы ему лететь. Даже если бы это значило — быть здесь без него. Он отвёл взгляд, царапнул большим пальцем край ногтя. Лицо оставалось бесстрастным, но в нём что-то сместилось — линия челюсти напряглась, губы сжались. — Как командир этого корабля, я беру на себя полную ответственность за каждый исчезнувший сигнал, за каждую прерванную связь, за тишину, что осталась вместо голосов. Перед семьями членов экипажа, перед их друзьями, перед теми, кто будет смотреть эту запись — я прошу прощения. Искренне. Без попытки оправдаться. Итачи поднялся и поклонился. — Моих извинений недостаточно. Они не вернут то, что мы потеряли и не затрут боль, но… Он выпрямился и посмотрел в объектив. — Это мой последний рапорт как командира этого космического корабля. Итачи тяжело вздохнул. — Командир борта «Орфей-239», Учиха Итачи. Лунная разведывательная миссия. Конец связи, — с этими словами он позволил себе последнюю улыбку. ≪Конец видео≫