День учителя

— Поклянитесь, что вы никогда в жизни не будете вспоминать этот день. — Клянусь. — Клянусь, никогда… — Честно-честно, клянусь. — Маш, тебя тоже касается. — Отстань. — Мария Генриховна, ради нас! — Клянусь.

***

7 часов назад

— Доброе утро, любимая, — Таня потягивается, ещё не видя, к кому обращается, но зная точно, что развернётся и встретится с довольной улыбкой напротив. — Как спалось? — Мм… — Всё, всё, не пристаю. Ну хоть обнять можно? — Мгм. Таня смеётся, целует её в лоб, убирая со лба прядь волос, в которую впечаталась губами. Скидывает с себя одеяло, подминая его под Машу, будто пытается выстроить прочную границу между ней и этим бестактным утром, наступившим слишком рано. — Тань, кофе… — звучит скорее как «т..кф», но та понимает всё с первой секунды. — Хорошо, хорошо, — театрально выслуживается, уже вступая в тапки. — С молоком, с сахаром, совсем некрепкий, — дразнит, всматриваясь прямо в лицо. Маша в ответ закатывает глаза, даже не открывая их. Казалось бы — невозможно, но Таня считывает даже этот жест. Год совместной жизни научил и не такому. От приготовления кулинарного изыска её отвлекает неожиданно подкравшийся поцелуй в лопатки, отзывающийся мурашками по всему телу. — Вау… а можно так всегда? — Я и так всегда делаю это. Не прибедняйся. — Неправда… вчера ты просто валялась в постели, пока я не побежала занимать ванную. И то — ты встала, чтобы успеть накраситься, а не ради меня. — Ну прости, прости, — Маша прижимается сильнее, целует её в плечо, — если хочешь, будет тебе компенсация. — Руки опускаются на рёбра, ногти проходятся по ним, как по музыкальному инструменту. — Такая, после которой валяться будешь ты. — Ой, да ты прям напугала... — Таня разворачивается, хоть это и даётся ей с трудом. — Ты всегда так говоришь, а потом «Танечка, тебе не больно?», «Ну нет, я так боюсь…» — Хватит ломать комедию, — она впечатывает её в столешницу, жадно целуя. — Если концерт пройдёт хорошо — сделаю всё, что ты захочешь. Только пожалуйста, не подведи меня. — Ну ты чего, — Таня гладит Машу по волосам, смотрит удивлённо, — волнуешься что ли? — Волнуюсь, — признаётся честно, — мне страшно, что что-то пойдёт не так. — Я тебя умоляю, — с совершенно благим видом отвечает Таня, — что может пойти не так?

***

5 часов назад

— Боже, Таня… Мы не можем делать это тут… — Моя гримёрка — мои правила! — смеётся, уже подпирая дверь стулом, смирившись с тем, что замок не работает. — И вообще, Мария Генриховна, может, я просто привела вас на экскурсию... Что вы всё опошляете? — Татьяна Викторовна, а вы всех экскурсантов собственноручно усаживаете на стол? Мне стоит быть начеку? — Не стоит, — заверяет вполголоса, подходя вплотную, — только тех, кто сам раздвигает ноги. — И много у тебя таких? — она заканчивает фразу на полустоне, чувствуя дыхание у себя на груди. — Я жду список. — Ну… — Таня целует её в шею, заставляя выгнуться навстречу. — Одна — рыжая, — поддерживает за спину, двигает ближе. — Другая — с веснушками, — шепчет уже в губы. — Но моя любимая — с самыми красивыми ключицами на свете… Можно? — Не... А хотя... Можно. Таня останавливается. — Эй, ты чего? — Извини, я так не могу. — В смысле? Ты же сама меня... — Я знаю, но ты так нерешительно ответила, как будто я тебя заставляю. — Тань, непривычно — не значит плохо. Давай, пожалуйста… у нас и так мало времени. Таня смотрит на неё исподлобья, словно устраивает проверку на терпение. Потом, ровно за секунду до того, как Маша собирается произнести «мне что, тебя уговаривать?» — подхватывает её на руки и несёт к дивану, который, по милости судьбы, впервые оказывается не завален костюмами. — Ты самая красивая, — говорит, усаживая Машу к себе на бёдра, — иди сюда. Ладони находят замок юбки, но их ловко перехватывают, переводя на грудь. — Не надо. Я не хочу ничего помять. — Поэтому так распоряжаешься моими руками? — А ты будь аккуратна. — Я могу вообще не прикасаться, — с гордостью заявляет Таня, — хочешь, как тогда?.. — Нет, — Маша краснеет, — это было долго и мучительно, а нам надо поторопиться. — Как скажешь, — она гладит её по животу, заставляя приподняться и податься вперёд, — но вообще… нечего тут командовать. Таня опускает руки на бёдра, уверенно ведёт их вверх. Маша стонет лишь от этого прикосновения, прикусывая щёки изнутри, сама не зная зачем. — Мария Генриховна, вы совсем сдаёте. А если так?.. В следующее мгновение пальцы сжимаются и резко скользят вниз, оставляя за собой красные полосы от ногтей и стрелки на колготках: идеально симметричные — от края нижнего белья до самых колен. Маша, ещё не понимая, что произошло, только сильнее запрокидывает голову и просит: — Не останавливайся, пожалуйста… — Маш… — М? — Ты меня любишь? — Люблю, — шумно выдыхает, — но когда ты так медлишь — просто ненавижу. — Кажется, у тебя появилась ещё одна причина для ненависти… — Ты о чём? — она открывает глаза, хмурится, чувствуя что-то неладное. — Вниз лучше не смотреть. — Блять, Таня!

***

4 часа назад

— Можно войти? Это я, Аня. — Ты думаешь, я тебя по голосу не узнала? Быстрее давай! Павлова виновато входит в гримёрку, застаёт Машу сидящей в позе театральной обиды: нога на ногу, рука на подлокотнике, кулак сжат — поддерживает поникший подбородок. — Я купила самые светлые и чуть потемнее, — Аня с опаской протягивает ей две упаковки колготок, боясь сделать неверное движение. — На всякий случай. — Да ладно тебе, — Маша смягчается в лице, — что ты вся дрожишь? Я же не кусаюсь. — Она уже тщательно выбирает лучший вариант. — Ты мне лучше скажи, сколько я тебе должна. — Да мне Татьяна Викторовна свою карту дала, — отмахивается, не сразу замечая, какую реакцию вызывает своими словами, — не парьтесь. — Чтобы я не слышала этого имени! — то ли кричит, то ли шипит, то ли пользуется только что изобретённой ею интонацией. — И выйди! Мне надо переодеться! Аня уже пятится назад, натыкаясь на стул: синяк будет, но ей всё равно. Сейчас главное — не смотреть в глаза Марии Генриховне. Дверь захлопывается, и, словно отказываясь запирать в помещении весь негатив, снова открывается. — Я же сказала… — начинает закипать, ещё не видя, кто перед ней стоит. — Маш, выслушай меня... — Таня переступает порог лишь одной ногой, словно пытается понять, надо ли ей это. — Выйди отсюда! — Хватит истерить! — То есть я истеричка?! — Да! — она понимает, что всё-таки не надо, но вторая нога самовольно делает роковой шаг. — Чё ты орёшь на весь этаж?! — Ну извини, что я выражаю эмоции! — бросает, пытаясь высвободиться из рваного капрона. — Это же только тебе разрешено… — Маш, твои эмоции не соответствуют случившемуся, — продолжает уже спокойнее, с сочувствующим видом. — До концерта ещё есть время, новые колготки мы тебе купили: ничего трагичного. — Тань! — хочет снова вспылить, но аргументы заканчиваются, так и не начавшись. — Я просто… ладно, ты права. Это нервное. — Давай я помогу, — она садится на корточки перед Машей, гладит её успокаивающе. — Всё в порядке, мы делаем общее дело, нам не нужно ополчаться друг против друга. — Ну что, мир? — Мир. Мизинцы сцепляются на несколько секунд, потом, присоединяясь к другим пальцам, с энтузиазмом стягивают колготки — точнее, рвут окончательно под возгласы «так им и надо! они несчастливые!» — Давай я одену, — предлагает, заранее предвкушая согласие и хватая новую упаковку, — а то у тебя ногти острые. — Нет-нет, я сама, — Маша перехватывает инициативу, — ты лучше пойди проверь, готов ли фуршет для гостей. — Какой фуршет? — Тань, ну хватит шутить, — Маша с умилением смеётся, — вы уже всё расставили? — Маш, — Таня понижает голос, показывая всю серьёзность сказанного, — ты о чём? — Таня… — Ты только не волнуйся, ладно? — Ты издеваешься? — Фуршет так фуршет. Забыла, с кем не бывает? Сейчас что-нибудь намутим. — Что значит намутим?! Ты в своём уме? Я просила заказать еду ещё неделю назад! — Вот только не надо на меня орать! — Уйди! — Ты ничего не путаешь?! Это моя гримёрка! — Твоя гримёрка в моей школе! — Ты не директор! — Но ты — моя подчинённая! — Ах так?! Подчинённая, значит… Ну, хорошо… — Таня только сейчас поднимается, устремляется к выходу. — Тогда с этого момента все претензии передавай в письменной форме, через секретаря! Хлопок двери раздаётся эхом и заставляет криво повешенную фотографию упасть на пол.

***

2,5 часа назад

— Татьяна Викторовна, мы всё принесли. — Боже, ну наконец-то! Я думала, вы потерялись где-нибудь по дороге… — Саш, чё ты топчешься в проходе? Заноси давай. — Конечно, легко тебе с одной бутылкой шампанского командовать. Ты посмотри, какие у меня пакеты. — Дети, а как вы алкоголь купили-то? — Татьяна Викторовна, я вас умоляю! Фотошопом не только информатик умеет пользоваться. — Я вас недооценивала... — А почему мы несём это в кабинет Марии Генриховны?.. — невзначай интересуется Саша, бросая сумки на пол. — В гримёрке как-то поуютней. — Считайте, что у нас с ней обмен домами… — Понятно. Может, вы хоть посмотрите, что мы принесли? Вдруг чего-то не хватает. Таня даже не встаёт с кресла, в котором неплохо освоилась за время ожидания — просто подъезжает на нём к ребятам, выстроившимся, как на поклон. — Так, что тут у нас… — Она разводит ручки пакета в разные стороны, разглядывая содержимое с таким интересом, будто это новогодний подарок. — Мандарины, виноград, яблоки… Ясно. Закуска. — Лезет дальше, нащупывает что-то холодное. — Хотя нет, закуска вот, — говорит, доставая со дна нарезки колбасы и сыра, — а фрукты так, для разогрева. Вика подсовывает ей второй пакет, принесённый ею лично. — Ты меня интригуешь, — Таня с любопытством потирает ладони, ныряет ими в самую глубь. — Ага! Конфеты с коньяком... — Она закатывает глаза. — Дети, у вас явно склонность к алкоголизму. Но вообще, актёрам это свойственно, — добавляет, выкладывая всё содержимое на стол и зачем-то перечисляет вслух: — Тортик, хлеб, салфетки… Чёрная икра?! Ну да, за чужой счёт ведь... — Татьяна Викторовна, я тоже много чего принесла! — радостно вмешивается Даша. — Посмотрите? — Хватит на сегодня обзоров. Лучше скажите, во сколько вам всё это обошлось? — В пять тысяч. — И ещё два раза по столько же… — Так. — Таня хлопает себя по ногам, встаёт с кресла. — Будем считать, что я купила Маше новую сумку, — смеётся, уже раскрывая руки для объятий. Дети окружают её со всех сторон. — Что бы я без вас делала… — Ань, мне холодно! Не прижимай ко мне бутылку, — ворчит Яся. — Подождите… — Таня отстраняется, — а вы что, купили только одну? — Ну да, — спокойно заявляет Павлова, — так у нас там ещё сок, кола, и всё в этом духе. — Ань, ну это же не водка. Шампанское так не запивают! — И что нам делать? — испуганно спрашивает Антипов, глядя на свои ладони, исполосованные грузом продуктов. — Я ещё одного похода не выдержу… — Иногда самое лучшее действие — это бездействие, — успокаивает Таня, заговорщически добавляя: — Вы умеете хранить секреты? — Умеем! — раздаётся хором, и только Ясин тонкий голос звучит отстало, словно не верит самому себе. — Даш, Ясь, вы можете сходить в столовую — спросить, есть ли у них чистые вилки и ножи? — Можем! — Татьяна Викторовна! Так мы же купили пласт… — Вика прерывается, чувствуя, как её толкают в бок. — Хорошо! Сейчас сходим! — бодро соглашаются девочки, несмотря на всю бесполезность поручения. Они выбегают из кабинета, забывая закрыть дверь. Таня направляется к ней, попутно выхватывая у Ани из рук шампанское. Поворачивает замок. — Ну что, дети, вы у меня совсем взрослые. Буду учить вас актёрским лайфкахам. Всё равно одной бутылкой гостей не напоишь…

***

1,5 часа назад

— Красотка, у тебя стрелки кривые, — Таня проводит пальцем по лицу Ани, пытаясь выровнять линию под веком. — Ты в первом ряду, старайся давай. — Татьяна Викторовна! — слышится из другого конца гримёрки, — можете подойти на минуточку? — В порядке очереди! — Она недоверчиво смотрит на Павлову, практически шепчет: — Что с тобой? Волнуешься? — У меня… — Аня запинается, будто признаётся в самом страшном преступлении, — голова кружится. — Ооо, это потому что не надо было есть столько конфет. Я тебе дам один совет… — Татьяна Викторовна! — Ань, не перебивай. Никогда не закусывай алкоголь сладким. Иначе без обезбола потом не… — Что значит закусывай?! — раздаётся прямо у неё за спиной: так громко, что все вздрагивают. Таня замирает. Смотрит Павловой в глаза, но не находит зрительного контакта — та уставилась назад и, кажется, даже не моргает. Она поджимает губы, сдерживая улыбку. Зажмуривается. — Я к тебе обращаюсь. Уверенная рука ложится ей на плечо, заставляя развернуться к себе. — Маш… — Ты хочешь сказать, что пила вместе с детьми? В школе?! — Успокойся, ну ты чего? Мы же не пьянку устроили. Это всего лишь актёрский приём, чтобы не волноваться. По одному стаканчику, понимаешь? — Понимаю. Всё-таки надо обмыть расставание. Поздравляю тебя. Тишина сменяется всеобщим возгласом удивления. — Маш, такими словами не разбрасываются сгоряча. — Я и не разбрасываюсь. Просто констатирую факт, — говорит, уже направляясь к двери. — Кстати, постарайтесь хорошо выступить. Это ваш последний спектакль.

***

1 час назад

— Татьяна Викторовна, а из какой кулисы мы выходим? — Из правой. — Там Мария Генриховна, если что, — заботливо предупреждает Даша. — Значит из левой. — Татьяна Викторовна, а это правда наш последний спектакль? — беспокоится Яся, догоняя их вприпрыжку. — Давайте решать проблемы по мере поступления. — Она делает глоток чая, которому самому смешно от того, как его называют. — Договорились? — А там будет жюри? — Даш, ты нормальная? Это же не конкурс, а показательное выступление. — Ань, я бы не была так уверена. Сейчас ваш главный судья — Мария Генриховна. И мой тоже… — Она снова пьёт, на этот раз морщась. — Напишите кто-нибудь Полине Павловне, чтобы она садилась за пульт. Скажите, что начинаем через десять минут.

***

50 минут назад

— Татьяна Викторовна, сзади нормально зашнуровано? — А если бы было ненормально? Ты бы когда переделывала? Ань, ну нужно ведь как-то заранее. — Извините. — Давай, бери Антипова под руку. Как только заиграет музыка — выходите. — А где Вика? — Да, где Вика? — Она же сразу после нас… — Татьяна Викторовна?.. — А что вы на меня смотрите?! Звоните ей! Это же ваша подруга… — Таня сжимает пустую бутылку, бросает её на пол. — Она должна быть здесь через три минуты, ничего не знаю. — Чур не я! Мне выходить сейчас. — И не я! Мне нужно текст повторить. — Помощники… — Таня шарит по карманам в поисках телефона, выбегает обратно в коридор, пытаясь бороться с нарастающим головокружением. — Алло? Вика?! — Алло. — Ты где? — Я… — в трубке слышится отчётливый всхлип, — у правой кулисы. — Какого чёрта ты там забыла?! — Тут… — опять всхлип, — так получилось. — Вика? Ты плачешь? — Нет. — Бегом сюда! У тебя минута. За поворотом уже раздаётся звук тяжёлой подошвы, ударяющейся о кафель. Таня бежит навстречу, как будто это задержит время. — Ты что творишь? — Она толкает Вику в спину, направляя к нужному входу. — Что за истерику ты устроила? — Да не плакала я! — Вика поднимается по ступенькам, занимает свою позицию. — Подожди! — Таня хватает её за руку, не давая сдвинуться с места. — Вы что делаете? Мне идти надо! — А кто тогда? — Мария Генриховна! — выпаливает, вырываясь из хватки и выбегая на сцену, чуть ли не падая. На преодоление расстояния в виде изогнутого коридора у Тани уходит ровно тридцать секунд. На тридцать первой она уже разворачивает Машу к себе: так неожиданно, что та замахивается, думая, что сзади угроза. — Маш, ты чего? — Я вам не Маша, — отвечает сухо, что звучит слишком контрастно на фоне её мокрых глаз. — Соблюдайте субординацию. — Всё, пошутили — и хватит. Пошли в гримёрку, приведём тебя в порядок. — Я что, непонятно выразилась? — выдавливает сквозь очередной всхлип. — Идите к своим детям. Вы, может, последний раз в жизни видитесь. — Маш… — Татьяна Викторовна! Если вы ещё раз обратитесь ко мне на ты — при увольнении даже не получите расчёта! Таня смотрит на неё с укором, но она не замечает этого из-за подступающих слёз. Только чувствует, как её берут под талию и уводят в известном направлении. — Отстань от меня! — Мария Генриховна, ещё раз перейдёте на ты — не получите салфеток. — Ты даже сейчас шутишь! Отпусти! Она впивается ногтями в тыльную сторону её ладони, но та даже не чувствует. Только уверенно шагает в сторону гримёрки, практически таща Машу на себе. Попытка бежать, воспользовавшись тем, что Таня долго возиться с заевшей ручкой двери, не увенчивается успехом. И тело, вопреки голосу разума, сдаётся в объятия. Стул вновь выручает их, служа преградой для посторонних лиц, желающих вмешаться в личный разговор, который произойдёт с минуты на минуту. — Ну всё, всё. Я дура, алкоголичка, безответственная инфантилка… только не надо из-за меня плакать, хорошо? — Таня гладит её по голове, держит крепко, хотя уже не ощущает сопротивления. — Не порть свой красивый макияж, у тебя же тушь дорогая. Ну?.. — Я… — пытается ответить и снова срывается на рыдания, наваливаясь на Таню всем весом. — Я не из-за тебя… — А из-за кого? — Она аккуратно направляет Машу к дивану. — Тебя кто-то обидел? Ты мне только скажи. Хочешь, я его убью? — Не надо меня убивать… — шепчет, опускаясь на самый край. — Это как понимать? — Я тебя потеряла по собственной глупости… — Маш, ты что такое говоришь? — Таня садится вплотную. — Я тут. С тобой. Хочешь ты этого или нет… — Но мы же расстались… Таня падает лбом ей на плечо, смеётся во весь голос, обжигая дыханием продрогшую от озноба кожу. — Если один человек в порыве гнева крикнул: «мы расстаёмся! видеть тебя не хочу!» — это не значит, что отношения закончены. — Я не так сказала. — Да какая разница? Всё равно слова не имеют значения. — А что тогда имеет? — То что у тебя мокрый нос. — Дурочка... — А ты не обзывайся. Я и обидеться могу. — Слова же ничего не значат. — Правда? А я уже начала искать новую работу… и позвала всех на прощальную вечеринку. — Прости, про увольнение глупо прозвучало. — Да и всё остальное не то чтобы слишком умно… — Тань! — Ладно, ладно. Я вообще тебя обманула. — В смысле? — В смысле нет у меня никаких салфеток. Смотри… — Она машет ногой в сторону стула, под которым сиротливо лежит опустошённая пачка с ироничной надписью «сто штук». — Дети… — Тогда я пойду умоюсь. — Ну уж нет, а то опять убежишь. — Кто-то ведь должен следить за мероприятием. — То есть ты правда собиралась убежать?! — Ни в коем случае... — Тогда иди сюда, у нас есть незаконченное дело. — А дети? — Они уже взрослые. Ты сама в этом убедилась.

***

30 минут назад

— Маш… — Таня с довольной улыбкой смотрит вниз, но закрывает глаза, как только встречается с её взглядом. — Спасибо, конечно. Но, по-моему, это я должна была извиняться. — А я не извинялась. — Она встаёт с пола, осматривая колготки, снова испорченные стрелками. — Я успокаивалась. — Интересные у тебя методы... — Таня гладит её по ноге, нащупывает разошедшуюся ткань. — Даже не будешь психовать? — Да мне всё равно. — Маша падает рядом, устраиваясь поудобнее. — У меня теперь промышленные запасы… — А запасы сил у тебя есть? — спрашивает игриво, наваливаясь сверху. — Они тебе понадобятся. — Нам пора, правда… — Она пытается отвернуться, но Таня не даёт этого сделать. — Я не хочу выговор. — Ты самая лучшая, — смеётся между поцелуями, — тебе всё простят за красивые глазки. Даже опоздание на встречу с очень важными дядьками. — Вот именно. — Маша упирается ей в плечи, слегка отталкивает. — Эти красивые глазки нужно привести в порядок, а то сейчас они больше пугают, чем очаровывают. — Не правда. — Таня убирает ладони со своих плеч, прижимает их к подлокотнику. — Тебе так даже идёт. — Ну всё, хватит. Таня не слушает, держит её запястья одной рукой, другой — уже расстёгивает пуговицы на блузке. Маша пытается возразить, но получается только коротко простонать в лицо. — Ну что ты такая душная? — Она наклоняет голову набок, любуется. — Ты же хочешь. — Ты понимаешь, что сейчас насилуешь меня? — звучит предельно тихо, но режет слух громче любого крика. — Остановись. У Тани в глазах проступает ужас вселенского масштаба. Она вздрагивает всем телом, слезает — нет — практически спрыгивает с Маши. Опускается на пол рядом с диваном, встаёт на колени, как в молитве. — Я идиотка… прости, прости меня, пожалуйста. — Хочет дотронуться, погладить, но одёргивает себя. — Умоляю, скажи, что я могу всё исправить… Прошу, этого никогда не… Её душещипательную речь заглушает звонкий смех и проскальзывающее в перерывах «видела бы ты своё лицо!», «и кто из нас актриса?» — Маш, ты больная?! Как можно шутить с таким?! — Один-один, Танечка. Я всегда шучу. — Иди к своим коллегам. — Ну уж нет, с тебя благодарность. — Ты сама говорила, что секс — не сделка. — Так слова же не имеют значения? — Ты достала…

***

10 минут назад

Таня сейчас состоит из сплошного внимания: наблюдает за тем, как Маша предпринимает бесконечное количество попыток сжать обивку дивана, но молчит о том, что внутри металлический каркас. Только изредка дразнит и просит посмотреть на неё, пользуясь безоговорочно работающим: — Или я остановлюсь. Маша смотрит — через недовольный стон, протестующий против отвлечения от удовольствия, через закатанные глаза, которые Таня, как известно, умеет видеть даже сквозь закрытые веки, и через рискованно брошенное: — Не наглей, я тебя ещё не простила. Пальцы замирают внутри, дыхание останавливается, очередной стон не успевает вырваться наружу, его опережает отчаянное: — Нет, только не это… Таня нарочно тянет время, не меняет положения кисти — та слегка дрожит, заставляя Машу сжимать бёдра в попытке удержать остаточное удовольствие. — Ну прости, прости, — она почти плачет, — я ляпнула, не подумав. Мне просто очень хорошо… было. Продолжай, умоляю. — Сама двигайся, я уже руку не чувствую. — Тань, ты меня наказываешь, будто я твой главный враг… — Ну ты же успела стать бывшей на пару часов. — Ты сказала, что это… — она прерывается, почти выкрикивает: — боже, да… спасибо. Таня опускается на неё всем весом, дышит в ухо, жмурится и кусает губы от того, как сводит плечо, но не подаёт вида. — Я такого не говорила, — шутит, как ни в чём ни бывало, — не коверкай цитаты. Толчки становятся все увереннее, темп нарастает вместе с болью в руке. Таня не выдерживает, меняет их местами, перекатываясь на спину: к счастью, диван достаточно большой для таких манёвров. Кисть, наконец, освобождается, хочется хрустнуть всеми костями, но нельзя: Маша поймёт. Она и так обиженно хмыкает, уже ёрзая от нетерпения. — Садись, — приглашает Таня, пытаясь придвинуть её за талию, — так будет приятнее. — Нет, ни за что. — Маш, ну чё ты как школьница? — Потому что мы в школе. Теперь они лежат на боку, лицом друг к другу, словно только что проснулись и не пережили целого спектакля на двоих. Пальцы левой руки двигаются не так уверенно, всё время непроизвольно сжимаясь. Маша смыкает губы, прячет лицо, закрывая его волосами, кашляет. — Больно? — Таня замедляется. — Нет, но… — она подбирает слово, чтобы не обидеть, — непривычно. — Ты же мне с утра говорила, что непривычно — не значит плохо. М? — Не плохо, просто давай… я помогу. Маша перехватывает её запястье, прижимается ближе, давит сильнее. — Вот так, только не напрягайся. Таня краснеет, старается не смотреть на то, что происходит, как будто стесняется, как будто минуту назад не говорила «садись» и не дразнила Машу за её стеснение. — Люди ведь только одной рукой умеют писать, — выдаёт неожиданно, уже виня себя за то, что открыла рот, — в сексе, наверное, так же… — Иногда лучше промолчать. — Да… Маша отодвигается, возвращая Танину ладонь в естественное положение, поднимается. За этим следует разочарованное: — Ты что, уйдёшь от меня из-за шутки? Та уже садится ей на бёдра, смахивает прилипшую ко лбу прядь, гладит от плеча к кисти. На пальцах задерживается — перебирает их, словно проверяя, всё ли на месте. — Ты права, лучше я сама. Таня не спорит, только сползает ниже, смотрит на неё довольно, усмехается: — Знаешь, а я сегодня рассказывала детям, что иногда лучшее действие — это бездействие. — Таня, ради бога! — У Маши уже нет сил на то, чтобы отмахиваться от бесконечных шуток. Она вся дрожит, запрокидывает голову, бьётся коленом о спинку дивана. — Ужасно неудобно… — Извини, когда я его покупала — мы даже не были знакомы… Зато ты перестала плакать. В этот момент Маша, будто шутя в ответ, всхлипывает и перестаёт двигаться. Опускается, остаётся сидеть так, держа Таню за запястье и шепча в полубреду: — Не уходи, подожди… — Да даже если бы я хотела… — она не договаривает: сжаливается, видя беспокойное лицо напротив. — Не уйду.

***

30 секунд назад

— Я нормально выгляжу? — Для человека, пережившего расставание и увольнение — да. — Тогда пошли. — Стой! — Что? — Когда мы выйдем — возьми с детей клятву, что они не будут вспоминать о случившемся. — Ты серьёзно? — Да. — Хорошо, но психолога им оплатишь ты.