Любимая игрушка

Это было сильнее меня. Глубже, чем мысль, примитивнее, чем страх. Это было вбито в самый фундамент моего существа, в ту часть, что помнит запахи ночных костров и вкус крови на зубах. Я был Омегой. Он – Альфой. И между нами существовала незримая биологическая петля, которая затягивалась каждый раз, когда он был рядом, удушая разум и освобождая тело. Это природа. Всё начиналось с хаоса в крови. Она словно густела и начинала бешено колотиться в висках, едва он переступал порог. По телу пробегала нервная дрожь – не от холода, а от предвкушения, острого и мучительного. Ладони мгновенно становились влажными, а в животе просыпалось что-то тёмное и настойчивое, сладкая тяжесть, что тянула меня вниз, к полу, к его ногам. Его запах был не просто доминантным. Он был вторжением. Он врывался в мои легкие, оттесняя кислород, и я начинал дышать им, как воздухом. Это была смесь тёплой кожи, свежего пота, дорогого мыла и под ними – густой, неоспоримой ноты чего-то дикого. Мускуса. Власти. Этот аромат обволакивал мой мозг, как наркотик, вызывая лёгкое головокружение и полную покорность. Я ловил себя на том, что мои ноздри непроизвольно расширяются, пытаясь вобрать больше, глубже, чтобы этот запах пропитал меня насквозь. Как же хотелось просто прильнуть к нему, уткнуться носом в шею, провести к челюсти, чуть ли не скуля от того, как же этот запах будоражит... Его голос был оружием массового поражения для моей воли. Он не звучал – он вибрировал в пространстве, и эта вибрация достигала чего-то спрятанного в самом моём нутре. Низкий, бархатный тембр, способный окраситься сталью в одну секунду. Когда он говорил, мой слух обострялся до болезненности, выхватывая его слова из общего шума. Каждая фраза, даже самая обыденная, отзывалась эхом в тазу – глухой, влажной пульсацией, сжиманием внутренних мышц, которые предательски готовились к нему. Это был физиологический отклик, неподконтрольный мне. Мой разум просто констатировал факт: он говорит, значит, я должен слушаться. Его тело было гимном силе. Каждое движение было экономным и точным, будто в нём... была заключена энергия сжатой пружины, как бы это странно не звучало. Я видел, как двигаются мышцы на его спине под тканью рубашки, и мне хотелось прикоснуться к ним, почувствовать эту живую мощь под пальцами. Его руки, с чёткими сухожилиями и выступающими венами на смуглой коже, вызывали смесь страха и вожделения. Страха – потому что они могли с лёгкостью удержать, сломать, подчинить. Убить. Вожделения – потому что та же грубая сила могла быть облечена в ласку, которая будет не сладкой, а властной, заставляющей трепетать. Но венцом всего, кульминацией этого властного гипноза, были его клыки. Они были чуть длиннее, чуть острее, чем у остальных – идеальный инструмент, созданный природой для одного. Когда он улыбался, и они обнажались, по моей коже пробегал разряд чистого, нефильтрованного инстинкта. Мой взгляд сам прилипал к ним, а в горле пересыхало. Всё во мне кричало о том, что их настоящее место – на моей шее. Что острая, жгучая боль от укуса станет вратами в абсолютное подчинение, в блаженство, которое стирает личность. Я представлял, как они вонзаются в кожу, пробивая её, и как по телу разливается не тепло, а всепоглощающий огонь, сжигающий всё, кроме осознания того, что я принадлежу. Каждый раз после этих мыслей рука сама невольно поднималась к шее, будто пытаясь нащупать укус, но нет, его не было, и от этого хотелось взвыть. Иногда я фантазировал... И это были не намёки, как могло бы показаться, смотря на мою скромную личность, а голая, пошлая правда моего тела, сведённого с ума его феромонами. Я представлял, как опускаюсь перед ним на колени, и мои пальцы дрожа расстёгивают его ширинку. Я достаю его член. Он уже твёрдый, тяжёлый, с набухшей головкой, на которой блестит капля. Я не целую и не ласкаю – я сразу беру его в рот, глубоко, пытаясь заглотить весь, чувствуя, как он упирается в горло. Мои губы плотно обхватывают его, язык скользит по напряжённой коже, а в ушах стоит хлюпающий звук и его хриплое, прерывистое дыхание. Я делаю это грубо, по-животному, потому что в этих фантазиях я не человек, а Омега, которая должна обслуживать своего Альфу. Потом картинка менялась. Теперь он срывает с меня штаны, заламывает руки за спину и входит в меня сзади – без подготовки, одним резким, разрывающим толчком. Боль пронзает насквозь, но она тут же тонет в волнах порочного удовольствия. Он не трахает – он долбит, грубо и глубоко, его бёдра шлёпаются о мою кожу с мокрыми хлопками. Я слышу его рычание, чувствую, как его кожу, будто он правда здесь. А его клыки... они впиваются в мою шею. Это укус, жгучий и властный, и в момент, когда его зубы прокалывают кожу, по всему телу разливается наркотик, заставляющий меня кончить без единого прикосновения к моему члену. Я фантазировал, как он заливает меня своей спермой – горячей и густой. То внутрь, до самого предела, пока она не начинает вытекать по моим бёдрам. То на лицо, на грудь. Или когда он заставляет меня всё слизать, унизительно и покорно. В такие моменты я буквально ощущал вкус на языке... Эти фантазии были грязными, лишёнными всякой романтики. В них не было поцелуев и нежных слов. Только запах пота и секса, хриплые команды, боль от укуса и всепоглощающее чувство, что я – вещь. Его вещь. И это самое откровенное, что мое тело хотело и боялось признать. И фантазии всегда накатывали волнами, одна развратнее другой. Никогда они не заканчивались на одной. И порой даже перед собой стыдно из-за того, насколько же порочны и грязны мои мысли... Вот он прижимает меня лицом к зеркалу в школьном туалете, и я вижу свое перекошенное от наслаждения отражение, пока он сзади грубо входит в меня, а его рука сжимает мой член, выжимая из меня судороги удовольствия. Вот он заставляет меня на коленях вылизывать его пальцы, только что побывавшие во мне, солоноватые на вкус. Вот он приказывает не кончать, и я, извиваясь и рыдая, умоляю его о разрешении, чувствуя, как живот сводит от мучительного напряжения. А потом... потом самая яркая, самая грязная из них. Она разворачивалась передо мной, как наяву. Я чувствовал не воображаемый, а реальный холод кафеля под коленями в душевой спортзала. Пар застилал глаза, но его силуэт был чёток и ярок. Он стоял передо мной, мокрый, могущественный. Его член, твёрдый и возбуждённый, был у моих губ. — Открой рот. - сказал он, и его голос был не моей выдумкой, а звучал прямо в ушах. Я послушно открыл, и он вошёл глубоко, до самого горла. Я почти чувствовал удушье, вкус его кожи, солёный предэякулят. Его руки на моей голове, его низкое рычание. Я видел, как напряглись мышцы его живота, когда он сам толкался в мой рот, навстречу. Я знал, что скоро он кончит мне в глотку, и я буду глотать, жадно, покорно, чувствуя, как его сперма стекает по пищеводу, метя меня изнутри, и...

***

— Блять... Рывком, как от удара током, Антон вырвался из плена фантазии. Глаза распахнулись, натыкаясь не на пар и мускулистое тело, а на тусклый свет лампы. Сердце колотилось, вышибая бешеный ритм. Но это было не самое откровенное свидетельство его возбуждения. Вся кровь прилила в одну точку, его член был до уровня камня тверд, больно упираясь в мокрую ткань. Но куда более унизительным и неоспоримым было другое ощущение – мокрая, холодная лужа под ним, пропитавшая бельё и джинсы. Его тело, готовясь к возможному акту, выделило столько естественной смазки, что она проступила через слои ткани, оставив тёмное, позорное пятно на светлом дениме. Запах – сладковатый, густой, чисто омежный – витал в воздухе, окончательно смывая последние следы иллюзий. Дыхание срывалось. Кожа горела. Внутри всё было напряжено до дрожи, низ живота сведён тугой, ноющей судорогой желания, которую лишь подчеркивала эта влажность и пульсирующая пустота, требовавшая немедленного заполнения. Взгляд, ещё мутный, самопроизвольно метнулся к шкафу. К той коробочке, что была спрятана под самым низом. Там лежала не просто игрушка, а многорежимный вибратор с изогнутой формой, созданной специально для того, чтобы бить точно по простате. Пульты, разные насадки... Технологии на службе у древних инстинктов. Он встал, подошёл, пальцы, всё ещё дрожащие, потянулись к ящику. Разум отступил, подавленный физиологией. Оставалось только тело, его постыдные выделения, дикий запах и неумолимая, жгучая потребность заглушить эту пустоту. И на этот раз не тишиной, а навязчивым, унизительным гулом, который заставит его забыть всё. Пальцы вцепились в коробку. Он вытащил оттуда гладкий чёрный силикон, холодный и безжизненный. Но он знал, что через секунду он заживёт своей собственной, унизительной жизнью. С похожим на всхлип звуком, полным отчаяния и похоти, он сдёрнул с себя джинсы вместе с мокрым, липким бельём. Одежда с хлюпающим звуком шлёпнулась на пол. Он остался стоять на коленях перед кроватью, голая кожа мурашками отзывалась на прохладу комнаты. Его возбуждение было выпячено, явно, а между ягодиц чувствовалась влажная, скользкая готовность. Он судорожно нажал на кнопку у основания вибратора. Тихий, но настойчивый гул наполнил комнату, отзываясь в его костях обещанием. Он провёл наконечником между своих ягодиц, собирая собственную смазку, смазывая игрушку для себя. Силикон скользнул по чувствительной коже, заставляя его вздрогнуть. Взгляд метнулся к двери. Она была приоткрыта, в щели виднелась тёмная пустота коридора. Мысль о том, что кто-то может войти, пронзила его, как разряд. Но вместо страха она вызвала лишь новую, извращённую волну возбуждения. Риск. Унижение. Возможность быть пойманным в таком виде. — Да плевать... - прохрипел он, и это был и выдох, и приговор. Он откинулся вперёд, оперевшись локтями о край матраса, выгнув спину. Без лишних церемоний, направив вибрирующий наконечник к своему растянутому, пульсирующему входу, он с силой ввёл его в себя. Одно долгое, жгучее движение – и силикон заполнил его, упираясь изогнутым кончиком точно в нужное место. Его тело выгнулось дугой от шквала ощущений. Гул вибратора, усиленный внутри него, отдавался глухим, мощным рокотом, который, казалось, вытеснял всё – мысли, стыд, реальность. Он зажмурился, и его собственный стон, хриплый и незнакомый, прорвался сквозь стиснутые зубы. С закрытыми глазами его мир сузился до гула в ушах и жгучего желания внизу живота. Пальцы сжали основание вибратора, и он медленно, почти церемонно, ввёл его в себя до половины. Тело ответило глубокой, влажной пульсацией. В фантазии Рома прижал его лицом к стене. Движение было таким же – неторопливым, властным. Антон чувствовал шершавость штукатурки под щекой, запах его кожи. «Боишься?» – прошептал Рома, и его губы коснулись шеи. В реальности Антон провёл свободной рукой по своему горлу, ощущая под пальцами мурашки. Зажав основание вибратора между носков ног, он начал двигать бёдрами, плавно и глубоко, в такт воображаемым толчкам. Каждое движение вверх – это чувство, как силикон почти выходит, каждое движение вниз – как он поглощает его снова, до самого основания. Его рука на собственном члене двигалась в том же ленивом, размеренном ритме. «Мне нравится, как ты дрожишь» – голос Ромы был густым, как мёд. Его рука скользнула с Антонова бедра на живот, ладонь прижалась к напряжённым мышцам. В реальности Антон повторил это движение – его собственная ладонь легла на низ живота, и он почувствовал, как внутри него движется игрушка, как она упирается в него. Иллюзия стала почти осязаемой. Потом ритм в фантазии изменился. Рома перестал церемониться. Его толчки стали резче, грубее, глубже. «Расслабься» – прорычал он, но это был приказ, а не просьба. И началась настоящая, животная долбёжка. В реальности и Антон сорвался с места. Его бёдра заходили ходуном, он яростно, с мокрыми хлюпающими звуками, насаживался на вибратор, пытаясь достичь той же глубины, той же дикой скорости. Его рука на члене стала работать в бешеном темпе, почти сдирая кожу. Второй рукой он впился в своё бедро, представляя, что это пальцы Ромы, оставляющие синяки. Он скакал так отчаянно, что пластиковое основание игрушки, несмотря на то, что фактически оно зажато, с грохотом било по полу, и ему было плевать, что этот стук и его хриплые, задыхающиеся стоны могут быть слышны за дверью. В фантазии его долбили так, что стало больно. Сладкая, разрывающая боль от слишком глубоких толчков, от того, как его внутренности растягивались до их предела. Рома вонзил клыки в его шею, и боль от укуса смешалась с болью от движений, превратившись в один сплошной вихрь ощущений, где уже нельзя было отделить муку от наслаждения. В реальности он достиг того же пика. Его тело забилось в конвульсиях, он с силой вгонял в себя вибратор, застонав в сжатый кулак и резко поднявшись с игрушки, когда оргазм охватил тело и перед глазами заплясали звёздочки. Сперма залила его руку и пол, а внутренние мышцы, перегруженные вибрацией и спазмами, ещё долго судорожно сжимались вокруг пустоты, когда он, обессиленный, рухнул вперёд на кровать, весь мокрый, дрожащий и полностью опустошённый.