о том как нам (не) повезло

Этим утром хорошо так, что хочется едва ли не мурчать: любимые губы при пробуждении, крепкий кофе после, солнце сквозь кухонное окно чуть припекает спину. Земфира, оставив Ренату досыпать в постели, идёт в гостиную, усаживаясь за синтезатор дописать ноты. Краем глаза подмечает белый квадрат на столе — дотягивается — конверт с пометкой «Тебе, Земфира» и бледно-розовым отпечатком губ. Интересно… Раскрывает, предвкушая очередные ритуальные “заговоры” на их совместную жизнь, но мрачнеет уже с первых строк. «Дорогая Земфира, Зе. Любимая, любимая, любимая. Я так много хотела тебе сказать, так много показать, так много быть с тобой, но вот… Вот. Ты помнишь, как мы с тобой встретились впервые — когда не заочно, а так по-настоящему? Или тот наш разговор, когда я в гримёрной была разноцветной русалкой? Надо было твоё лицо тогда чикнуть на поляроид. И с тех пор я так люблю твоё лицо. Ты помнишь, в одной пьесе, пока я тебя ещё не знала, я писала “Я люблю твои брови. Твои сигареты. Шаги. Взгляды. Звуки.” ну и так дальше. И это оказывается всё было про тебя — просто такая протянутая цитата из прошлого. (Или даже из будущего наоборот). Сейчас я думаю, я бы добавила твои: смех, волосы, руки, губы и язык тоже, голос, любовь ко мне. Но кашель твой — ты сама знаешь. А что до любви — мне иногда кажется, что я как моя героиня под её силой испарюсь и стану витать вокруг как вечная люстра у нас дома. И так же светить, потому что это всё никуда не девается (твоя энергия) и обязательно передаётся дальше во вселенную. Вот в данном случае через меня, и я как бы некий проводник твоего поля.       В общем это такое тебе спасибо за тебя, меня, за нас… Продышав бок о бок столько, я почему-то уже совершенно железно уверена, что это навсегда. Как, например, Рик ̶Б̶л̶е̶й̶к̶ ̶Б̶л̶э̶й̶н̶ Блейн из “Касабланки” — он сказал ей, что у них несмотря на всю их жизнь, навсегда будет Париж. И у нас сейчас с тобой Париж — как у них когда-то. Но мы с тобой не кончимся, я это знаю, потому что мы живём как бы в одном поле силы, которое нам не даёт разъединиться.       Мне очень ценно, что ты со мной всегда. Я не совсем наверное понимала это слово — всегда — когда в молодости ̶г̶о̶ писала его везде в своих работах и сценариях, но зато сейчас ощущаю на собственном теле и коже — и это что-то дарованное свыше. Когда просыпаешься и видишь (или слышишь) тебя рядом — спиной или лицом ко мне — и всегда от этого тепло и безопасно. Когда без конца репетируешь свеженаписанные тексты, кот. ещё сырые и можно сказать не обрели жизни на бумаге, тогда рассказываешь тебе и проверяешь на звук и слух — подходит или нет для произнесения, оживают они в комнате при др. людях или нет. Ты знаешь: при тебе оживает всё.       И это наверное самый большой твой дар — делать вокруг так, чтобы оживало. Так кроме тебя никто не может — умели только Кира и Лёша, а у остальных как бы всё живое консервируется и на плёнке и на бумаге. Но ты это знаешь и без меня, хотя тебя перехвалить НЕВОЗМОЖНО — в тебе есть это что-то нескончаемое, которое ты извлекаешь из воздуха, из люфты.       И теперь надо прощаться. До свидания, Земфира. Я пошла. Несмотря на мою будущую от тебя отдалённость я буду каждый вечер (и конечно утро и день и ночь) у себя в голове вызывать твой облик и твой голос — он уже записан у меня на внутренней стороне ушей и особенно в нитях и тканях моего стареющего сердца. И даже в комнате или зале или целом здании с такими великими людьми мне не хватает твоих глаз — поэтому я тку твой образ из оставленной во мне тобой энергии и ношу его близко к телу и помаленьку его поглощаю — так я питаюсь силами до момента, пока не увижу тебя снова. Но в эти моменты твоего не-присутствия сердцу не больно — оно у меня так закаляется для более суровых испытаний, но никто ещё не знает каких.       И хорошо ли это, что остановить моё письмо ты сейчас не в силах. Надо действит. прощаться. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. И ещё миллион раз. Любимая. Любимая. Любимая. Пусть нашу жизнь всяческие силы, если они есть, охраняют вечно и навсегда.       Звони мне, пожалуйста, пожалуйста. Без тебя всё моё тело прошивает кровь и странно болит, и успокоить это я бываю не всегда в силах. Я буду за тебя молиться. Пожалуйста, не забывай. Люблю Люблю Люблю. И шли фото. Я без них никак не могу уснуть и непременно заболеваю на неск. суток. Скучаю. Скучаю.       Твоя Рената» Земфира, поморгав секунд десять (нет, пятнадцать), складывает письмо вчетверо и медленно убирает в столик у синтезатора. Молчит ещё с минуту, думая. Встаёт — шагает до спальни: — На сколько ты там дней к Уле, три? Сдавленное из-под одеяла: — М-м… два.