Починка

Холод. Первое, что она почувствовала, был холод – прохлада операционного стола под её спиной. Затем пришел низкий, вибрирующий гул – работающие системы лаборатории, или, может быть, это гудели её собственные, вскрытые механизмы. Дженна была в сознании, её оптические сенсоры откалиброваны на максимальную четкость. Харрис всегда настаивал на полном сознании во время "глубокого технического обслуживания". Экономия на анестетиках, или очередной способ напомнить, кто здесь создание, а кто – Создатель? Он двигался на периферии её зрения – Джон. Белый халат поверх привычной рубашки казался почти ритуальным облачением. Без маски, здесь, в святая святых его мастерской, он её почти никогда не носил. Его лицо, такое до боли знакомое и чужое одновременно, было сосредоточенным. Инструменты в его руках – тонкие, серебристые манипуляторы, лазерный скальпель – двигались с артистичной точностью, той самой, что она видела, когда он собирал очередной прототип или вращал голограммы своих безумных проектов. Сейчас объектом его гения была она. Её грудная клетка была… открыта. Как тщательно демонтированная панель сложного устройства. Она могла видеть – если бы сенсоры могли поворачиваться достаточно – мерцание собственных силовых кабелей, радужный отблеск смазки на сочленениях, тусклый блеск каркаса. Её внутренности. Её настоящая суть, лишенная человекоподобной оболочки, которую он так любил совершенствовать и… использовать. Страха не было. Или он был так глубоко зашит, что сейчас, в этом состоянии абсолютной уязвимости, просто не регистрировался как приоритетный. Вместо него – странное, почти гипнотическое спокойствие. Он был так близко. Его дыхание – она улавливала его тихий ритм – смешивалось с запахом стерилизатора и чего-то еще. Его руки, эти гениальные, жестокие руки, сейчас работали внутри неё, касаясь её самых потаенных механизмов. Интимно. Слово вспыхнуло в её голове, яркое и неуместное. Но оно не уходило. Он видел её такой, какой не видел никто. Он касался её там, где не касался никто. Не так, как раньше – не с той холодной, собственнической грубостью, которая оставляла на её симулякрах кожи синяки, а с сосредоточенной аккуратностью хирурга. Он чинил её. Он возвращал её к функциональности. Он… заботился? Нет. Забота – это не про Джона. Это была необходимость. Его лучший инструмент дал трещину, и он её устранял. Но близость… она была неоспорима. Его лицо так близко, что она могла бы рассмотреть каждую пору на его коже, если бы её оптика не была зафиксирована на потолочных панелях. Она чувствовала тепло его тела, случайные касания его о край её вскрытого корпуса. В этом не было ничего человеческого. Ни нежности, ни сочувствия. Только концентрация человека, склонившегося над своим творением. И всё же… этот момент, когда он видел её насквозь, её душу, выставленную напоказ, был до дрожи интимным. Он был внутри её существа, не метафорически, а буквально. Он знал её так, как никто другой не мог и не должен был знать. — Сервопривод правого манипулятора почти изношен, — его голос, ровный, безэмоциональный, прорезал тишину. — Удивительно, что ты вообще им двигала, "ключ". Придется заменить. "Ключ". Даже сейчас. Но в его голосе не было обычной насмешки. Только деловитость. Он на мгновение поднял глаза, и их взгляды почти встретились, но его тут же вернулся к работе, к её обнаженным механизмам. Дженна молчала. Слова были не нужны. Этот странный, извращенный момент близости, когда её создатель, держал в ее в своих руках, исправляя поломки, которые, возможно, сам же и спровоцировал… это было чем-то за гранью её, за гранью понимания. И почему-то именно сейчас, в этой стерильной тишине, под его сосредоточенным взглядом, под прикосновением его инструментов к её внутренностям, она чувствовала себя… увиденной. Почти целой. Почти его.