Последний вечер

Тогда был наш последний вечер.       Прошло уже несколько лет, а я все продолжаю восстанавливать хронологию того дня. Я не мог смириться с тем, что я что-то упустил. Все мужчины такие: не могут признать свою ошибку; я не могу понять, где я ошибся, где оступился, когда все пошло под отксос.       Итак, в тот вечер мы вместе с группой закончили последнюю репетицию нашего нового спектакля. Когда я пришел домой из театра (это примерно в 20 часов), то обнаружил сначала его обувь у входа (помытую и высушенную), а затем и его самого, на кухне, в моем фиолетовом фартуке. Завидев меня у двери, он тут же оживился, вытер руки о ткань и подбежал ко мне, дабы поцеловать в щеку. Он был выше меня, поэтому всегда смешно наклонялся, дабы что-то сказать или же просто поцеловать. Ну а я, в свою очередь, всегда смешно вставал на цыпочки, чтобы услышать его или получить поцелуй. — Рад тебя видеть. Как репетиция? — его голос был бодрым и веселым, он улыбался так ярко, что и я, уставший и немного злой, улыбнулся ему в ответ. — Все хорошо. Но все такие идиоты, ты даже не представляешь… — с иронией в голосе проговорил я. Он рассмеялся. Он всегда улавливал мою тональность при разговоре, мог продолжать мои мысли, а порой и читать их. Я до сих пор не разгадал его секрета, хотя очень хотелось. Жаль, теперь это уже невозможно.       Удалившись в комнату и оставив его на кухне, я переоделся в домашнее. Заметил, что кое-какие вещи, которые я подарил ему на его день рождения, аккуратно выглажены и сложены непривычно ровно на самую высокую полку. Я не придал этому значения: завтра выходной, может, он хочет сходить со мной куда-то и уже подобрал одежду. Закрыв шкаф, я вернулся на кухню. Он готовил, что было для него нетипично (читатель уже заметил, что все его действия в тот вечер были странными и в новинку для моего наблюдения. Простите за такое высказывание, но очень жаль, что вы умнее меня). Я выполнил наше традиционное движение: подошел сзади, обнял его со спины и, прикрыв глаза, прижался щекой к ткани белоснежной футболки. — Будешь смузи из голубики вместе с клубникой? Я был на рынке, купил еще и вкусный шоколад. Обещали, что очень горький, как ты любишь.       Его голос звучал прекрасно. Не громко и не тихо, живо и спокойно; мне показалось даже, что все мои проблемы — театр, идиоты-коллеги, грязь на улице, — остались позади. Теперь мне было все равно на женщину, сделавшую мне замечание за отсутствие бахил, на новенького, который назвал меня «напыщенным петухом», на мать с ее словами «живи как хочешь»; на все стало плевать, сейчас были только он, я и ложка, мирно постукивающая о тарелку. — Буду, — прошептал я и поцеловал его в загривок. Он дернул плечами, слегка сжался, и уши его поднялись из-за улыбки. Это вызвало у меня такую же, как и него, радость — его одинаковые движения всегда забавляли меня. Пока он плавно и нежно расправлялся с нарезкой ягод, я самозабвенно слушал его тихое, но такое приятное пение. Если честно, то мне было все равно, что он поёт, главное, что пел именно он.       Мы сели за стол в начале девятого. Он что-то рассказывал, шутил, иногда прерывался на то, чтобы перевести дыхание. Я слушал его, не перебивая, ведь то, как он говорил, всегда завораживало меня. Его ровный голос, приобретающий необходимую тональность в зависимости от темы, я считал ничем иным, как Божьим даром или хотя бы простым талантом. Затем настала моя очередь. Я, подражая ему, рассказал все новости за сегодня, постарался ввести его в курс дела насчет политики (ему все равно было на нее, но меня, как человека ею занимающегося, он слушал терпеливо, что ему хоть и было свойственно, но далеко не всегда).       Затем, помыв посуду, параллельно с этим целуясь и игриво касаясь друг друга, в 22:30, мы оказались в спальне. Я ожидал, что мы займемся сексом, но никаких действий от него не последовало. Он выключил свет и зажег ночник, приятный тусклый свет заполнил комнату. Он принялся раздеваться, и я, завороженный его медленными движениями, повторил за ним. Мы укрылись одеялом. Сегодня в комнате было как никогда прохладно, с потому мы, словно котята, прижались друг к другу и заглянули в глаза. Целоваться мы уже устали, а говорить сил не было и подавно, а потому мы просто смотрели друг на дружку. Я утопал в его радужке, он — в моей, и в тот момент я понял, насколько прекрасна моя жизнь, когда я дома. — Хочу, чтобы этот момент остался со мной навсегда, — несмело прошептал он и, осознав, что я услышал его и жду пояснений, неловко улыбнулся, целуя меня в уголок губ. — Человеческая память скоротечна, но я бы не хотел этого забывать. Понимаешь? — Да, — я не нашел в себе силы сказать что-то еще. Его слова… тронули меня. Антон, влюбчивый Антон, который мог забыть даже свое имя, пожелал навеки посвятить свою память мне! Это ли не прелестно. В тот момент я ощутил, как кончик пальцев слегка дернулись от прилива тепла и эмоций. Я осознал, насколько сильно хочу прямо сейчас вскочить с кровати и прокричать так громко, насколько могу: «Я люблю тебя и хочу всегда быть вместе с тобой!». Но порой нам сложно выразить все, что происходит у нас внутри, а потому я лишь обнял его сильнее. — Я тоже хочу быть с тобой вечно.       Я не заметил, как провалился в сон. Но точно помню то утро. Злополучное, если позволите так его назвать. Я проснулся в начале шести утра и первое, что обнаружил — пустующую половину кровати. Затем открытое окно, из-за которого я сильнее закутался в одеяло. Решив, что Антон уже встал и отправился на кухню, я медленно сполз с кровати в поисках тапок. Они нашлись достаточно быстро, ведь стояли прямо около того места, где мои босые стопы коснулись холодного паркета, после чего я уже было потянулся к ручке двери, как вдруг заметил на своем письменном столе несколько листов бумаги.       Дорогой читатель, поверь мне, будь тогда у меня право выбора, я бы никогда не прочитал те строки. Я бы рискнул жить в неведении, вечно ждать и, прости Господи, страдать, но никак не читать то, что сейчас увидишь ты. В этом «письме», как я потом уже понял, было следующее: Арсений, мне очень жаль. Такие вещи не прощают, но ты же меня любишь, а тогда если не простишь, то поймешь.       Если ты читаешь это письмо, значит, я уже сделал то, о чем так долго думал. Мне трудно найти слова, чтобы объяснить, почему я решился на такой шаг, но я хочу, чтобы ты знал: ты был и остаешься самым важным человеком в моей жизни. И не важно, где я окажусь после смерти: в раю, аду, может, даже в теле младенца — я все равно буду любить только тебя. недавно я вспоминал день нашей первой встречи. Я спросил, кто в классе староста, а ты улыбнулся и, чуть дернув плечом (правым, если верно помню), гордо произнес «я!». Ты был таким красивым. Я никогда не думал, что мужчины могут быть настолько красивыми.       Я влюбился в тебя именно в тот момент. Когда ты положил руку на плечо, представил меня перед классом, а затем заглянул в мои глаза — нет, уже в душу! — своими глубокими, голубыми, совсем не похожими на остальные. Я понял, что ты — то, вокруг чего будет крутиться вся моя жизнь.       С того самого дня я чувствовал что-то особенное. Твоя улыбка, твой смех — они освещали даже самые мрачные дни. Мы прошли через многое вместе: радости и печали, смех и слезы. Каждая секунда с тобой была для меня настоящим благословением; я думал, что момента лучше не может быть. И до сих пор так думаю. Арсений, ты лучшее, что со мной случалось.       Я всегда восхищался твоей силой и добротой, твоей способностью видеть красоту в этом мире, даже когда все вокруг казалось серым и безнадежным. Ты казался мне (и кажешься до сих пор) ангелом, музой, разноцветным стеклышком, посмотрев через которое видишь совершенно другой мир! Я люблю тебя. И всегда буду любить.       Ты помнишь наши разговоры о мечтах и надеждах? О том, как мы строили планы на будущее? Эти моменты наполняли мою жизнь смыслом и радостью. Я верил в то, что желание уйти временно, ведь мы поклялись в вечности. Арс, вечность — понятие растяжимое. Жизнь — не вечность, зато смерть и любовь — да.       Я знаю, что ты всегда был рядом, готов поддержать меня в трудные времена. И именно поэтому мне так тяжело писать это письмо. Мне кажется, что я предаю тебя, разочаровываю или бросаю. Я не бросаю тебя. Я всегда буду с тобой, вечно буду рядом, ведь я клялся тебе. А клятвы я исполняю.       Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым или думал, что мог бы что-то изменить. Прости, но это единственная вещь, которая не зависит ни от кого. Небеса сами решают, кто должен уйти. И если меня забрали, то значит тебе предначертано остаться и сделать что-то великое.       Я долго боролся с собой, пытался найти выход из этого бесконечного круга страха и боли, но все мои попытки оказались тщетными. Я пил лекарства, разговаривал с тобой, писал, плакал, обнимал тебя, работал, но ничего не помогало. Я ощущал, как пустота внутри стала настолько большой, что ей удалось затмить даже мою любовь к тебе. За это я себя никогда не прощу. Я проиграл нашу любовь, Арс. Проиграл самому себе.       Я не хочу, чтобы ты винил себя за то, что произошло. Ты сделал для меня больше, чем кто-либо другой. Я просто не смог найти в себе силы продолжать. Я надеюсь, что ты поймешь — это не твоя вина. Ты заслуживаешь счастья и любви, и я хочу, чтобы ты продолжал жить полноценной жизнью.       Я часто думал о том, каково это — быть без тебя. И хотя мысль об этом причиняет мне боль, я знаю, что ты сможешь справиться. Ты сильнее, чем ты думаешь. Я верю в тебя и знаю, что впереди у тебя еще очень много времени, и ты точно справишься со всем.       Если бы я мог оставить тебе что-то напоследок, это была бы моя любовь. Она будет с тобой всегда, даже если меня не станет. Пожалуйста, вспоминай обо мне с улыбкой. Не плачь, не ругай, не злись. Просто улыбнись и скажи: «Да, он был…». А остальное придумай сам.       Прощай, мой дорогой Арсений. Я люблю тебя больше всего на свете. Больше своей собственной жизни. Береги себя. Ты — удивительный человек. И когда тебе будет казаться, что ты один, помни, что я всегда рядом и на твоей стороне. С огромной любовью, Антон