Из пепла

Здесь тихо, но тишина эта ломкая, тревожная, окутывающая мертвенным холодом. Боб поеживается, глядя на высеченные из темного мрамора лица. Ванда, напоминает он себе, это важно для Ванды. Она выпускает его руку и медленно, словно в трансе, идет по вымощенной дороге к мемориалу, а Боб так и остается позади, не сводя с нее глаз. Когда он впервые увидел ее — пламя волос, изящные движения, алые всполохи магии — то подумал, что перед ним богиня, не меньше. Когда они встретились взглядами, мир вспыхнул сверхновой и сгорел без следа — осталась лишь колдовская зелень ее зрачков. Когда она коснулась его плеча и сказала, что им лучше держаться вместе, он уже знал: за ней — хоть в огонь и воду, хоть по стеклу — босиком. Шаг за шагом — кусочки мозаики встали на место. Она похожа на него так, что захватывает дух. Это по-своему завораживает: видеть себя в ней, будто в отражении. Они понимают друг друга не с полуслова даже — с полувздоха, по мельчайшим взглядам и жестам, и почти не разлучаются с того дня, как их объявили Новыми Мстителями. Он и не удивился, когда она попросила его — и только его — полететь с ней. И ни секунды не раздумывал, соглашаясь. Ванда останавливается. Картина необъяснимо зачаровывает: свинцово-серое небо, деревья, шелестящие на ледяном ветру, и ее одинокая фигура рядом с мемориалом. Она кажется такой хрупкой, почти невесомой — будто бы вот-вот растворится в стылом осеннем воздухе. Боб пытается представить, как это — когда от твоей родины остался лишь пепел. Когда все, за что ты сражался, рассыпалось прахом, обратилось в пыль под ногами. Заковии больше нет. Ее семьи тоже. Она потеряла все, чем когда-то была — так кто же она теперь? И кто теперь он сам? Вопрос, конечно, странный. Он Боб Рейнольдс, тридцати двух лет от роду. Он ходит на терапию раз в неделю, читает книги по саморазвитию, обожает клубничный милкшейк и кофе с карамелью. А еще — постоянно тренируется поднимать в воздух монетку. Аккуратно, не спеша, стараясь сосредоточиться на мельчайшей частице из того океана силы, что течет в нем. (Ванда — отчего-то в ее присутствии сконцентрироваться легче — иногда перехватывает эту монетку крошечной алой вспышкой и смеется, и он просто улыбается в ответ, как дурак) Прошло уже несколько месяцев, а Боб до сих пор осмысливает. До сих пор привыкает. Его новые силы. Мстители. Ванда. Она все еще не двигается. Так и стоит у мемориала, словно замороженная. Словно она теперь его часть. От этой мысли становится не по себе. Тревога все нарастает. Боб не выдерживает, подходит ближе. — Ванда? Осторожно приобнимает — и она разворачивается к нему, молча уткнувшись в плечо. Не кричит. Не рыдает в голос. Даже не всхлипывает — но такая от нее волна боли, что в горле ком. Всего пара месяцев — а он уже не считает, сколько раз она приходила к нему по ночам, сколько раз лежали в обнимку, и она сбивчивым шепотом рассказывала — что могла. О семье. О брате. О родном городе. У него самого в жизни всякого хватало, но то, что пережила она… Слишком много для одного человека. Пусть и наделенного сверхспособностями. Боб нежно гладит золотисто-рыжие волосы, и она жмется сильнее, отчаяннее, стиснув подрагивающими пальцами его куртку, словно каждым атомом своим умоляя держи меня, держи, держи. И он держит. Так крепко, так бережно, как только может, целует в макушку, в висок, греет заледеневшие ладони в своих — я не отпущу тебя, я здесь, я с тобой. Ванда наконец поднимает голову. Улыбается слабо. — Ты бы им понравился, — по бледным щекам бегут слезы, и Боб осушает их губами, прижимается лбом к ее лбу, смаргивая собственные. Это ведь чудо, что они встретились. Нашли друг друга — сквозь боль, сквозь удушливое одиночество, сквозь чернильно-темную пустоту. Нет больше прежней Ванды. Нет прежнего Боба — но это не конец. Там, где раньше был пепел, теперь снова начинают распускаться цветы. Монумент из темного мрамора остается позади, когда они, вновь взявшись за руки, уходят прочь по вымощенной дороге. Навстречу жизни. Навстречу их новому началу.