В объятиях моря

Тварь смотрит на него из темноты, открывая свои белые глаза, светит ими, словно стремится освещать все, что видит вокруг себя, будто ей самой есть от этого плода. Никакой - все знают, что твари, подобно этой, лучше видят в кромешной тьме из которой они и выбрались, выплыли с морского дна, проклятые дети Посейдона, которым вечно суждено жить такой жизнью и волочить свое жалкое существование смысл сего - ублажить собственный голод, наполнить брюхо до отвала и дальше спать на подводных камнях. До тех пор, пока мимо не проплывет очередное судно, родное сладкой дичи, таких сладких, медовых сердечек, которые твари пожирают абсолютно сырыми, наплевав на всякое приличие, впрочем, им все равно негде готовить - в свободное время твари предпочитают сырую рыбу, не столь же изысканное лакомство, подобно человеческой плоти, которую они длинными ногтями медленно разбирают на куски, но тоже ничего, на пару раз, чтобы голод спал, им хватает. Хватает до тех пор, пока в их когтях не окажется очередная душа, с которой они сначала играют, бережно и нежно доводя ее до пика, чтобы после плоть была сахарной, сладкой, стала под стать королевскому столу, который твари себе устраивают, почитая собственного отца и мать - морскую пену. Ведь каждый, кто вышел в море знает, что попадя в лапы, ты испытаешь райское наслаждение, подобно тому, как тебя ласкают сами гурии на небесах, не чета обычным девушкам из баров или родным женам. Темный хвост бьётся о воду, поднимая вокруг себя шум, заставляет моряков опасливо жаться около края, заглядывая через борт, в надежду увидеть хоть немного больше, но лишь круги воды подаются их взору. Я их глазах - интерес, густо приправленный опасностью, которую из себя истощают эти воды, кишащие монстров, тех, с радостью полакомиться кровью моряка, если тот зазеваешься слишком сильно или сам, подавшись очарованию и чарам, сойдёт вниз, принимая за блаженство морскую гладь, вбирая в лёгкие вместо священного воздуха дьявольскую воду, чтобы уже через несколько секунд почувствовать удушье, которое сковывает тебя полностью и никогда уже не отдаст. Такого судьба тех несчастных, что поддались простому порыву и не смогли справиться с магией здешних диковинок, не смогли оторваться от глаз похожих на драгоценные камни, что дарят богатым девушкам и пухлых губ, от совершенной гладкой кожи, не смогли противостоять той похоти, что разгорается в них. И твари все равно кого вытаскивать в свое личное пользование - королевского посланников или пирата без гроша в кармане, она покорно принимает любые людские дары, что ей так милосердно приносят на блюде, не привередничает, не отказывая впиться зубами в любую плоть, лишь бы ощутить на языке как бьётся крохотное людское сердце и как оно останавливается, не справившись с нахлынувшими эмоциями, с похотью собственного тела, что так упорно просит отдаться на встречу длинным пальцам и красноватым губам, таким, будто по телу твари все ещё течет горячая кровь, подобно красной жидкости людей, которая вытекает прочь, стоит только разрезать столь мягкую кожу. Какой же вздор, считать, что эти создания имеют хоть каплю человечности, если пожирают все, что увидят на своем пути, если только поймут, что это можно есть, и если считают истинным венцом застолья плоть любимых и грешных детей Христа. Какая же мерзость - но моряки все равно не могут отвести глаз стоит появится твари из воду хоть немного, стоит ей показать хоть какую-то часть своего тела в танце поклонения самому дьяволу, как в груди что-то перехватывает и ты не можешь дышать, будто тварь забавляется с тобой, играется, чтобы после вкусить все, что ты можешь ей дать - кровь, плоть, сперму, все, что она может высосать - высосет, все, что сможет сожрать - сожрёт, без остатка, без единой крошки на этом пиру, они истинно ценят такие подношения. Ведь за миловидным личиком - острые клыки, от которых уже никогда не отбиться, если они вонзились в твою мягкую плоть и пробираются дальше, стремясь захватить кусок побольше в свою пасть, стремясь сожрать тебя целиком и полностью. Плавник плавно показывается над водой, скользя, выдавая с полосками своего обладателя, на которого теперь направлены все взгляды, но сама тварь не стремится показываться на поверхности, напротив, то ли опасается, то ли дразнится, нарочно провоцируя, чтобы на нее обратили внимание, чтобы заставить солдат захотеть увидеть куда больше - не только части, принадлежащие монстру, но и что-то человеческое - нежную, бархатную кожу, длинные волосы, ангельски красивое лицо, все то, что скрыто сейчас ща теменью воды, все то, что принадлежало бы человеку, а не твари. Но он продолжает провоцировать, изгибаясь плавником, будто змей-искусителей, заставляя Еву взять запретный плод в руки, наконец-то вкусить его и пойти против бога Мо Ша входит на палубу в тот момент, когда тварь начинает петь и наконец высовывается из воды, слишком привлеченная свежей добычей и желанием насладится плотью человека. Фиолетовые волосы скрывают черты лица, лежат неопрятно, но все равно слишком красиво, словно он не вовсе не на тварь морскую смотрит, а на певицу из кабака, что нарочно выставляет напоказ все прелести под вуалью одежды, чтобы после выступления забрать ценник в несколько раз для тех, кому не хватило пары песен и теперь тело требует продолжение и внимание. Капитан застывает на палубе, не в силах отвести взгляд от парня в море, но лит хмыкает, не поддавшись чужим чарам, что так соблазнительно завлекают парней в темные воды Его приводит в себя резкий крик, когда пение заканчивается - кто-то из моряков все же не выдержал и поддался на искушение. Мо Ша подбегает к борту, чтобы увидеть, но уже слишком поздно - воды окрашивается в красный, пятно крови растекается все дальше, забирая с собой воспоминания о том, что здесь было, воспоминания о том, что моряка кто-то ждёт на суши, но сейчас он вечно принадлежит морю, потому что тварь медленно пожирает его сердце, смакуя каждый кусок такого приторного мясо, отделяя жизнь от смерти своими зубами и жадно запихивая куски в глотку, чтобы они питали ее дальше, позволили жить и существовать, дали тепло чтобы согреться в холодных водах моря, что доброжелательность даже к собственным детям. Мо Ша застывает на месте, когда тварь вновь поднимается над водой и смотрит прямо на него, стирая костяшками пальцев кровь с алых губ, он наблюдает за ним не отрываясь, будто найдя новую добычу, хоть сейчас его брюхо должно быть полным, а сама русалка - сытой и довольной. Но сейчас он по-прежнему видит в темных глазах голод, голод, который тварь не может утолить плотью, пусть даже она будет самой лучшей и вкусной, будто со стола знатной господы. Капитан не может отвести взгляд, встречаясь с хищным напротив и широко раскрывает глаза, понимая, что голод, видимый в твари - это похоть. Похоть, что свойственна всем, будто людям, будто дьявольском созданием, которые казалось бы созданы лишь для того, чтобы убивать других. Тварь хочет его, хочет дать, взять, высосать до предела, вобрать в себя все, что он может дать, все, что у него есть. Капитан бы скривился от отвращения, если бы не понимал, что стоя на палубе думает лишь о том, как алые губы обхватывают член, как тварь так же смотрит на него снизу вверх, но уже не нагло, без явного вызова в глазах, а с немым обожанием, предав своего бога на то, чтобы вбирать в себя чужую плоть целиком и без остатка. Тварь до жути худая, ещё немного и будут торчать кости, но мо ша сейчас все равно, плевать на это, он хочет ощутить руки твари на себе, хочет взять его, хочет оставить свои следы, чтобы тварь извивалась и молила его о большом, чтобы принадлежала только ему, еда с его рук, а не очаровывала других, капитан хочет его себе, выловить из ледяных вод и поместить в клетку, чтобы любоваться длинными вечерами и иметь когда ему только вздумается Но русалка будто читая его мысли, скрывается под воду, потянув за собой тело моряка, чтобы съесть его в одиночестве под водой и капитан почти испытывает облегчение смешанное с разочарованием от того, что тварь ушла, от того, что оставила его одного, бросила наедине с пошлыми мыслями и похотью, сама скрылась в темноте ночи, чтобы ее не достали и не выловили как золотую рыбку, что приносит удачу, либо как диковинное украшение, которым богатые могут позволить себе играться сколько им вздумается, не обращая внимания на то, что из сердце бьётся также как у обычного человека, что так же гонит кровь по органам, что она такая же алая, цветная хорошего вина, для них он - всего лишь игрушка, пусть и такая необычная, пусть и опасная Тварь не выходит у Мо Ша из головы, когда тот ложится спать, скидывая тяжёлые ботинки и меняя рубашка на спальную - в тьме каюту все кажется таким нереалистичным, все кажется выдуманным, и ему слышится пение Серены в море, Серены, что продолжает звать его к себе, чтобы сделать своим - Мо Ща чудятся его зубы на шее, чувствует шершавый язык, когда тварь ляжет его кадык, а после вгрызается в сонную артерию, чтобы навсегда прекратить его жизнь и забрать в океан, чтобы разделать плоть на алтаре, украсить солёную воду телесной жидкостью. Мо Ша ведёт от этих мыслей, от мыслей, что они смогут остаться навечно вместе и он не выдерживает - руки сами спускают лёгкие штаны, находят член, но он представляет будто вместо своих огромных ладоней его касаются руки твари, что она смотрит на него все так же пошло, облизывает губы представляя трапезу, а потом губы касаются головки, вбирая в себя как можно больше. Словно он не ест людей с наступлением ночи, словно это не про него люди пишут легенды и слагают детские сказки с плохим концом, а будто умеет быть ласковым, словно портовая девушка, которой заплатили достаточно, чтобы требовать самого лучшего отношения к себе. Он кончает, думая как тварь бы выпила всю сперму без остатка, как облизывалась бы после этого, будто после дорого вина, стараясь смаковать каждую каплю, чтобы она не упала зря. Мо Ша пачкает руку и постель с постыдными мыслями о серене, что сожрала сегодня одного из его солдат, из тех, кого он должен был защищать, но ему все равно - он может думать только о горьком разочарование, что сейчас в каюте один и вместо красных от крови губ у него лишь собственная горячая рука. Член болезненно отзывается, явно недовольным этим отношением, но капитан лишь хмурится, понимая, что не должен этим заниматься, не должен думать о парне, которого увидел в море, когда на суше ждет жена, боюкая их маленькую дочь в колыбели, чтобы малышка не доставала всех вокруг вопросами о папе, но не может ничего с собой сделать, не может этому противиться и лишь представляет, чтобы сделала с ним тварь, до того, как вырезать сердце и сожрать его как и все остальные. Какова на вкус белая фарфоровая кожа, останутся ли на ней следы, если сжать слишком сильно. Услышит ли он чужие стоны удовольствия, если будет достаточно обходителен, и будут ли они также прекрасны как и чужое пение, против которого даже опытные мужчины не могут противостоять и сходят с ума, впадая в безумие, чтобы сойти в руки самой смерти. Он засыпает с мыслями о море, убаюканный морской песней и волнами, что бьются о корабль. В следующий раз Мо Ща видит тварь ранним утром, когда она кое доедает остатки моряка, которому не повезло быть ранней пташкой и стать закуской Серены, что позвала его в свои объятия. Восход солнца окрашивает и так красную воду, даруя ей некое блаженство и капитан лишь кривится на это, пока остальные моряки застыли перед морем, наблюдая, как их товарищ превращается в ошмётки органов. Тварь же, теперь не скрываясь, улыбается все так же пошло, вгрызаясь в чужую печень с таким упорством, будто не ела по крайней мере пару недель и оголодала до того, что теперь готова на все, хоть это не так. Он облизывает пальцы, стоит лакомству закончиться, продолжая наблюдать за кораблем в ответ, то ли карауля очередную жертву, то ли ради собственного блаженного удовольствия. Тварь теперь не скрывается, напротив, будто нарочно выставляет себя напоказ, провоцируя его, но при этом не обращает никакого внимания, будто нарочно игнорируя и заставляя смотреть на него ещё больше. Чешуйки в свете восхода становятся будто ярче и Мо Ша не может не сравнить их с драгоценными камнями, которые так любят девушки, только вот эти он бы перебирал руками сам, заставляя русалку смеяться и извиваться в его руках до тех пор, пока пытка не станет мучительной для них обоих. Пока сама тварь не попросит у него большего, пока не станет умолять как личного идола, которому стоит приносить лучшие подношения и целовать холодный камень его алтаря. Солнце уже высоко, когда тварь, наконец, приобретая солнцем, не уходит назад, скрываясь в водах, вдоволь насытившись - Мо Ша не может не содержать разочарованного вздоха и лишь приказывает остальным работать усерднее и не поддаваться на чары серены, которая заполучила в длинные руки и так двух из солдат, ща которых он раньше отвечал, но теперь их приняло в свои объятия море, вдоволь насытившись ими, съев без остатка, вобрав в себя навеки души. И капитан не может не завидовать им, мечтая самому оказаться в объятиях холодного хвоста, чтобы тот принял его, будто любящая жена неверного мужа в свои объятия, понимая, что тот теперь точно не уйдет от нее теперь, оставаясь в родном доме навечно Он считает часы от встречи с тварью и медленно сходит с ума, когда видит ее во сне - серена тянется к нему длинными пальцами, приподнимается, обнажая грудную клетку, он настолько худой, что видно все ребра и Мо Ша не выдерживает чтобы не пройтись по ним рукой, сжимает пальцами тело и притягивает к себе, жёстко, грубо, указывая твари его место и вгрызается в губы поцелуем, что только требует и ничего не отдает. Длинные когти проходятся по его плечам, будто в отместку от слишком грубых движений, нарочно слишком жёстко, царапает кожу до крови, чтобы потом как бы нечаянно слизать ее горячим языком Во сне фантазия отвечает на все, что ей дают, просит больше и горячее дыхание опаляет шею Мо Ша, когда русалка не торопясь начинает его раздевать - длинные пальцы пробираются под рубашку, оглаживают нежную кожу и играются с сосками, доводя из красноты, пока сама серена продолжает извиваться, смотрит с немым обожанием, не смея отвести взгляд от серых глаз напротив, прикасается губами к шее, целует так бережно, чтобы впиться клыками в чувствительное место, облизать его, пока руки скользят вниз, к поясу его штанов, торопясь растягивают. Русалке явно нравится играть с человеческими предметами одежды, словно это развлечение для ребенка, но тварь во сне хочет не меньше его, поэтому не задерживается - и вправду соскальзывает с его колен на пол, стягивает штаны на пол и тяжело дышит, принимая в себя все, что сумеет, вбирает в рот, облизывает языком головку с особым усердием, а потом вибрирует, сжимает губы плотнее, будто стремясь доставить как можно удовольствия собственным телом. Капитан просыпается в поту, но сейчас глубокая ночь, воздуха будто категорически не хватает, слишком мало, пространство крохотное, ему до боли тесно и Мо Ша ее выдерживает - накидывает одежду так быстро, как только сможет и сделает от своего персонального ночного кошмара наверх, туда где видно его вечную седую подругу, луну на небе и ее крохотных спутниц, маленьких звёздочек, что идут за королевой попятам, как глупые дети за матерью - капитан поднимает голову, ища знакомые с колыбели созвездия, которым учила ещё мама, чтобы он никогда не потерялся в череде дней Всплеск воды кажется чем-то нереальным, когда он замечает шевеление в кромке, когда видит чужое тело, длинное и тощее, когда из-под морской глади виднеется плавник, а после и хвост, но тварь тут же пропадает, поняв, что ее заметили, когда она опасливо прячется под воду сердце Мо Ша пропускает удар за ударом, ему кажется, что белые холодные руки ложаться на его шею, сдерживая дыхание, заставляя жадно хватать кислород ртом, но так и не вздохнуть, умереть в асфиксии на радость морскому дну, которое он с удовольствием примет как новый дом, как свою усыпальницу и останется там на вечно, на долгие дни и месяцы рядом с ним, рядом с сыном этих вод, кто его и погубил. Мо Ша уже кажется, что ему привидилось, когда он слышать тихий голос, едва различимое пение и кидается к другой карме корабля. Тварь, семена, теперь видна почти полностью, теперь в свете луны он кажется ещё более неземным и невероятным, как будто его слепили из чего-то столь прекрасного, как драгоценности и золото, серебро, все, что можно было найти в царской сокровищнице, всего, чем мать природа одарила свое детище - парень настолько прекрасен. Ему на вид не больше 20, ещё мальчишка и эта юность хочет сгубить всех вокруг с это света, провести на иной - в свою спальню, где он коллекционирует души, осторожно складывает их сундук к сердцам, чтобы бережно собрать каждое из них, марая руки в крови, но это идёт ему даже больше, чем быть девственно чистым. Он чуть подаётся из-под воды ещё ближе, манит рукой и Мо Ша понимает без слов - кидается в воду, скинув с себя лишь куртку, кидается навстречу смерти сам, радуясь ей как старому другу, принимая ее в объятия, будто ждал, караулил, молился, чтобы она наконец пришла и вот этом момент настал. Капитан прыгает в воду, встречая холодные объятия моря, но вместо них его тело окутывают горячие руки, что исследует его с интересом, с жадным, до боли тягучим, когда тварь забирается руками под рубашку, оглаживает точёные мышцы и утробно рычит, наслаждаясь этим, радуясь очередной жертве, что сама пришла к нему в пасть. Длинный хвост огибает ноги, сдерживает из так, что не вырваться и, в отличие от фантазии, теперь не Мо Ша управляет ситуацией, а тварь вертит им как хочет. Серена неуклюже целуется, вылизывает его рот своим языком, с явным желанием, слишком горячо, слишком больно, но капитан лишь запускает руку в длинные волосы, оттягивая из назад, чтобы обнажить чужую шею и вцепиться в нее губами, оставляя красные кровоподтёки и следы от сегодняшней ночи, чтобы на чужом, желанном теле тоже что-то осталось, напоминая о нем, не как об ещё одном. Тварь довольно щурится, пока пальцы продолжают исследовать тело, он хочется большего, нарочно слишком сильно сдавливает раз и кладет руку прямо на член , сжимая через плотную ткань штанов почти до боли, но Мо Ша может лишь контролирующе сжать волосы сильнее, направляя и серена ему подчиняется, тут же стягивая ремень со штанов и начинает свою игру. Пальцы оглаживают пазовые складки, нарочно касаясь бедер, когти вжимаются в кожу слишком сильно, царапают ее, выпуская первые струйки крови в воду, и их обоих это опьяняет ещё больше. Тварь выгибается, выбираясь из хватки и оказывается ниже, кладя ладони на бедра, разводит ноги шире, как только может и берет в рот, пошло обхватывая ствол губами, бросая лишь взгляд на капитана, как бы бросая вызов - справиться ли он с этим или придется играть в одиночку. Мо Ша закусывают губы, воздуха катастрофически мало, но это происходит наяву, а не во сне, и он не может жаловаться, лишь покорно принимать все, что ему могут дать и дают прямо сейчас, отдают всего без остатка, чтобы вобрать в себя его часть. Серена пропускает через горло, сжимает член, облизывает венку на нем, пока одна из ладоней обхватывает основание, то сжимая, то напротив, давая свободу. Тонкие когти проходятся по яйцам, собирают в кулак, медленно массируют и Мо Ша теряется в этих ощущениям полностью, без остатка, толкается бедрами в рот серены и кладке руку на волосы, заставляя насадится на член ещё сильнее. Он кончает, не выдержав этого и тварь сглатывает все, без остатка, заставляя уже капитана смотреть на себя с немым обожанием. Она тянет к кромке воды, чтобы дать впустить в лёгкие кислород, серена обхватает его на плечи, словно девушка любимого, пока хвост то и дело касается ног и раненным бедер, щекоча ещё сильнее, чем можно было представить - Мо Ша, даже не смотря на ледяную воду слишком горячо, слишком хорошо, чтобы забыться в этом мгновении, когда русалка жадно припадает в искусанной шее, слизывает кровь, ее красные капли на коже с таким рвением, что человеку кажется, будто его сейчас разорвут по кусочкам и ничего не оставят, но если бы можно было - вырвал бы из груди собственное сердце и отдал бы его твари сам. Преподнес на блюдечке, как главное блюдо, лишь бы наблюдать, как тот довольно улыбается и просит ещё, скормил бы с собственных рук, чтобы длинный язык облизал его пальцы. Он закрывает глаза, предвидя боль, но вместо нее получает лишь поцелуй полный нежности, без безумие, так, словно его любят и Мо Ша застывает, не в силах двигаться, когда сын моря бережно оглаживает плечи, талию, обвивает собой его торс, впечатывается, но не причиняет боли, лишь стремится стать с ним одним целым, взимается и вылизывает чужой рот. Приятно, приятно до жути, он хочет остаться в этом ощущении навсегда, если бы ему позволили, забрать мальчика себе полностью, вине отдавать обратно холодному океану. Сделать своим, забрать, присвоить, не отдавать ни за что на свете, как бы не надо было, ведь русалка на суше не выживет. Мо Ша открывает глаза, стоит чужому тему полностью пропасть из вида, стоит ему лишь ощущать море вокруг себе, но никак не серену рядом, не чувствовать его тепло, поделеное на двоих между ними в этом момент. Он кидается туда, где несколькими мгновениями ранее была тварь, но не не находит ничего, словно он пропал, сын моря вновь вернулся в утробу к матери, куда она покорно его принимает каждый раз. Голодный, но утоливший мной голод, что заботил его гораздо больше, что не давал нормально спать днями, заставляя рыскать среди кораблей а поиске душ моряков. Мо Ша стоит на палубе, когда начинается рассвет, когда солнце окрашивает море красным, когда пускает кровь очередному несчастному, которому не повезло стать добычей его детей, его прекрасный гордых детей, что ищут успокоение в плоти людей, что не могут найти покой никогда и лишь пьют эту кровь как дети молоко своей матери, вбирая с ним всю мудрость и печаль, точку по дому. Капитан лишь любуется закатом, когда море кажется цветом как винный напиток, что он презирал, но стоит лучам зайти дальше, как тоска становится невыносимой, как в груди разрывается сердце на несколько частей, будто его редко острый нож мясника на угоду хозяйке, что пришла на рынок за обедом. Мо Ша улыбается, кажется, впервые так искренне, когда даёт шаг вперёд, делает шаг на встречу морю, чтобы оно забрало его себе, приняло жертву во славу одного из его сыновей. И море покорно принимает его в свои объятия.