Ревность

Собирается. Робкая улыбка не сходит с лица. — Я пойду. – Дежурное. Хлопок двери.       Сердце уходит в пятки, грудь давит зависть, обида, ненависть.       Баттерс смаргивает слезы, глядя злобно на дверь, словно та была причиной его бед. — Ну и иди, можешь вообще не возвращаться.       Он и понятия не имел от чего стал так реагировать, но каждый раз грудь сдавливали отрицательные чувства. Хотелось плакать, но соленая вода не отмывала сердце.       Он ходил по комнате, пытаясь внедрить себе, что они просто друзья, что неправильно так реагировать. Картман не его собственность, чтоб держать его рядом на привязи. Какая разница, что у него есть, помимо него, другие, те, с кем он тоже вместе смеется или грустит? Но как бы он не старался. Бедное сердце дрожало в тисках нерукотворных чувств. Он мечтал о том, как было бы прекрасно не иметь привязанности. Это первобытное чувство связать себя с человеком так пугало, он просто хотел поглотить всего его, стать единым целым. Мы просто друзья.       Разжевывал собственные слова и нервно смеялся. Просто, мать его, друзья.       Дрожащее сердце надрывалось, и он плакал. Картману сейчас весело со Стэном и Кенни. Наверняка они обсуждают как нелепо временами Баттерс себя ведет, как нелепо он спит или ест. Картман смеется над ним за его спиной?       Как страшно жить с кем-то, с кем ты не связан особыми узами. За кровные можно было бы проглотить любые грехи, но когда этот некто совершенно тебе чужой, перечень возможностей размыт.       Баттерс думает о том, какой он испорченный, когда они готовятся ко сну. Наблюдая за тем, как Картман переодевается, он думает о том, как вдруг они внезапно оказываются в одной постели, утоляя юношеский интерес к близости. Касаются друг друга, и он ведет губами по кажущейся нежной коже Эрика. Хоть бы в одну ночь такое приключилось. Переключателем в голове чиркает, когда до него доходит голос.: — Я выключу?       А, да. Он не почистил зубы. Да, Эрик, ты можешь выключать.       Он смотрит на Эрика, чье лицо подсвечено экраном телефона. Пухлые губы растянуты в улыбке. Он заглядывается и теряет отсчет времени.       Утром болит голова, он пытается вспомнить текст по английскому, который вчера учил. Ёжкин Крот.       Всё то в нем разрывалось, когда в колледже на занятиях Картман упорно игнорировал его, шестеркой обегая Кайла и других своих друзей. — Слушай, мне не совсем приятно, что на занятиях ты игнорируешь меня. – неуверенно пытался разобраться в первые дни. Робко сталкивал пальцы, соблюдая одну и ту же амплитуду. Клонил голову в бок, пытаясь успокоиться и не смотреть в глаза. Он только что это сказал самому Картману? — Потому что ты мой сосед, Баттерс, отсоси, тебя и так слишком много в моей жизни.       Грубая манера Картмана совсем не обижала, но ведь слова источали истину, от того словно ножом впивались в чувства. — Я считаю, что дальнейшее развитие технологий позволит в будущем программировать себя так, как мы хотим. Тогда в первую очередь я отключил бы привязанность, она только мешает людям, – защищал свой доклад, окидывая группу взглядом, Баттерс. Он задержал взгляд на скучающем Картмане. Тот даже не слушал наверняка. Вашу ж мать.       Мистер Гаррисон увлеченный его словами и мыслями, задавал вопросы, кажется он был согласен с ним. Тоже страдает от неразделенной дружбы? Черт возьми, какие они все везучие. — Ну и фигня же у тебя мысли, Баттерс, без привязанности ты бы даже мать свою не любил. Идиот.       Парень как-то растерялся от его слов. Тот слушал? — Чувства причиняют такую боль, – попытался убедить блондин в собственной правоте, но полненький парень качал головой. — Это наше всё. Это двигатель эволюции. Поэтому нужно сжигать рыжих, потому что они бесчувственные мудаки.       Ложка падает, бьется о стол и падает на пол. Рыжие.БЕСЧУВСТВЕННЫЕ. Ты чертовски прав.       Баттерс не проронил ни слова больше за этот день. Он столько надумывал. Смотрел на мир и выжимал со всех рецепторов максимум информации и строил свои теории заговора. Самая тяжелая для него заключалась в том, что в прошлой жизни он слишком много грешил, поэтому Бог влюбил его в Картмана, который в свою очередь любил рыжего. Это было слишком больно. Он страдал весь день. Чувствовал себя так подавлено, что объект его воздыханий уверовал в то, не обижал ли Баттерса за сегодняшний день слишком сильно.       За такими тяжелыми днями следовали самые лучшие. Эрик уделял ему много времени, они заговаривали на разные темы и снова по новой, замолкал, приберегая себя для Кенни и Стэна. Баттерс впадал в такое отчаяние. Крайность.       Удушливая волна стискивала в своих объятиях каждый раз, когда тот улыбался кому-то другому или язвил. Неполноценный. Никогда не уляжется эта тревога, что он станет Эрику так ненавистен, что тот оставит его, если тот повзаимодействует с кем-то еще, кроме него. Зависимость на грани с помешательством уживалась с его кротостью ровно с успехом победы Карфагена над Римом в пунической войне, о которой он услышал с уст самого парня. Это было так невыносимо, но он тянул этот жребий с надеждой, что завтра что-то изменится и будет лучше, чем вчера.