Кошмары

Первый кошмар приходит сразу же после провальной коронации. Сначала вживую: чьи-то жёсткие, сильные руки оттаскивают его от Экскалибура, уводят с балкона, ведут по едва освещённым коридорам замка, пока по его щекам текут слёзы, а на глаза спадает корона. Потом его перехватывают другие руки. Тоже сильные, но гораздо более мягкие, нежные, знакомые. Ему наконец удаётся натянуть корону обратно на голову, он вытирает рукавом старой, ветхой мантии слёзы с лица и видит Агату. Свою принцессу. Обеспокоенную, серьёзную, немного рассерженную, но всё же свою. Родную. — Не говори ничего, — шепчет Тедрос. Он знает, что опозорился. Он знает, что выставил себя на посмешище перед всеми Лесами, он не хочет этого слышать опять. Агата молча кивает, не сводя с него расстроенного, но уже не осуждающего взгляда. Тедрос отходит к окну (теперь он уже не в коридоре — какая-то светлая комната), тяжело дышит, но солнечный свет приводит его немного в порядок. Такое бывает. Провалы случаются. Это совсем не значит, что его будущее загублено и он навсегда останется в глазах людей позорным, никудышным королём. Он вытирает ладонью слёзы и чуть-чуть улыбается. Оборачивается к Агате: она всё ещё смотрит на него с испугом, но, заметив его улыбку, улыбается в ответ. — Тш-ш-ш… Мы справимся с этим, — говорит Агата. Она подходит к нему, касается одной рукой его влажной щеки, и Тедрос касается её ладони в ответ. Агата тянется к нему, осторожно целует, и на мгновение Тедрос позволяет себе забыть обо всём, что только что произошло, почувствовать себя лучше. Они целовались и раньше, хотя и не так часто. Впервые на Испытании Сказкой между мальчиками и девочками. В укрытии Леди Озера, когда он вручил ей диадему своей королевы. И каждый раз — во время войны против сильнейшего Зла. Во время сильнейшего стресса. До этого момента Тедрос ни разу не отдавался чувствам полностью. Теперь же он позволяет себе задуматься о том, как он любит Агату, как спокойно ему становится, когда её губы — искусанные, неухоженные, но знакомые, любимые — касаются его губ. Так нежно, так ласково, так осторожно… «Осторожно?» Это слово мелькает в голове как-то неправильно. Его сердце делает резкий, тревожный стук, от которого в груди неприятно жжёт. А потом на секунду, всего на мгновение его мозг вспоминает то, о чём не вспоминал уже больше года. О чём сам Тедрос не хотел бы вспоминать вообще. Сырой, тёмный подвал. Искусанные, чужие губы. Осторожные поцелуи. Картина встаёт перед глазами так быстро и так ясно, будто это происходит снова прямо сейчас. Тедрос рефлекторно отшатывается, его глаза расширяются, наполняются давно забытым ужасом. А затем видение рассеивается. Он снова в Камелоте, в замке, после проваленной коронации. Перед ним стоит его принцесса, и в её глазах страха и непонимания не меньше, чем у него самого. — Прости! — выпаливает Тедрос, не зная, как объяснить своё поведение (она не должна знать, не должна, не должна). — Я… Э-э-э… Не в лучшей форме сейчас, после коронации. Знаешь, м-м-м… Мне, наверное, лучше пойти. Отдыхай! Прости! Он вылетает из комнаты, бежит в свою спальню и только на полпути понимает, что совершил глупость. Агате не нужны сейчас лишние переживания, а он оставил её одну, в совсем ещё незнакомом ей замке, после ужасного, отвратительного дня. Он не возвращается. Возможно, потому что боится увидеть в её глазах гнев. Возможно, потому что боится снова её касаться.

***

В эту же ночь приходит настоящий, обычный кошмар: он снова на коронации. В первых рядах сидят мама, Ланселот, Мерлин и, конечно, Агата — так, как ему и хотелось. Они улыбаются, машут, кивают ему, а он, как герой, как настоящий король, выходит на балкон, хватается за рукоять Экскалибура и пытается вытащить его из камня. Только ничего не происходит. Тедрос неуверенно отпускает меч, чтобы взять его как-нибудь по-другому, удобней. Только вдруг в тех местах, где меча касались ладони, появляются глубокие, яркие чёрные пятна. По залу проходит волна вскриков и шепотков. Тедрос делает шаг назад, и видит, как чёрные пятна проявляются уже на самих ладонях, ползут вверх по рукам. Он чувствует, хотя и не может этого видеть, как они возникают под старой мантией, потом перескакивают на лицо… В зале слышится визг, все, даже мама, даже Мерлин, вскакивают, бегут прочь, подальше от прокажённого мальчишки… Тедрос хочет что-то крикнуть, просить их остаться, но не может: черная грязь облепляет рот, не даёт говорить. — Не бойся, — слышит он, как кто-то знакомый, до боли ему ненавистный, тихо мурлычет на ухо. — Ты не будешь один. Плеч нежно касаются чьи-то холодные, жестокие руки. — Я останусь с тобой навсегда. Тедрос бросает отчаянный взгляд в толпу и последнее, что он видит: лицо его принцессы, перекошенное ужасом и растерянностью. Он болезненно просыпается, безумно хватая ртом воздух. Настенные часы услужливо показывают: три-двадцать один. Наверное, именно в этот момент Тедрос впервые поверил — на нём есть проклятье.

***

Через пару дней появился новый кошмар: огромная каменная статуя его отца, молча, с осуждением смотрящая на него. С этим было справиться легче — Тедрос выколол настоящему памятнику глаза и остался относительно доволен (хотя, конечно, всё же мучился стыдом и виной). Дни стали одинаковыми, шли по определённому болезненному распорядку. Каждое утро, где-то между половиной третьего и пятью часами утра, его будили кошмары. Он позволял себе ещё недолго полежать в кровати, потом вставал и шёл на балкон — снова пытаться достать чёртов меч из камня и снова терпеть поражение. Потом вместе с леди Гримлейн он должен был разбираться с проблемами государства, писать ответы на письма («прошу прощения, барон такой-то, но на данный момент мы не можем вас профинансировать — денег нет»), рассылать приглашения туда-то и сюда-то, общаться с некоторыми представителями соседних государств… Вечером Тедрос тренировался, чтобы перед сном опять попытаться вытащить Экскалибур. Чтобы снова лечь спать, зная, что на утро он проснётся задыхаясь, захлёбываясь собственным криком. В этом расписании не было ни минуты, уделённой Агате. Будем честны: частично, на этом настояла леди Гримлейн, утверждая, что у них полно других дел, что намиловаться они успеют и после свадьбы. В глубине души Тедрос был сам этому рад. Нет, он не переставал любить Агату, не переставал переживать за неё. И всё же ему было достаточно её растерянных, рассерженных глаз, которые он каждую ночь видел во сне. Иногда перед сном Тедрос представлял, как однажды расскажет Агате обо всём. Он представлял, как она выслушает его, а потом обнимет или поцелует — от этого становилось плохо, кожа начинала казаться липкой и неприятной, по телу бежали какие-то мерзкие мурашки, но Тедрос продолжал представлять это снова, и снова, и снова, и снова… Он не знал зачем. Возможно, он надеялся, что, когда отвращение достигнет какого-то пика, оно просто выветрится из тела и больше никогда не вернётся. Но ничего не выветривалось. На глазах против его воли выступали горячие слёзы, Тедрос размазывал их по щекам, по лицу, по шее, и только когда становилось понятно, что уже не удастся притвориться, что это просто пот или просто усталость, он позволял себе дрожать и тихо всхлипывать, роняя слёзы на простыни и подушку. Каждый день он обещал себе, что, наконец, перестанет мучить Агату и совсем скоро снова заговорит с ней и всё объяснит. Но вслед за этими обещаниями вспоминал, что не сможет вынести её заботы, вспоминал эти истерики перед сном, и откладывал разговоры. Может быть, до того дня, когда он вытащит Экскалибур. Верил ли он, что такой день наступит? Рациональная сторона его разума продолжала настаивать, что других вариантов нет: он единственный наследник своего отца, единственный возможным претендент на трон. Меч воткнулся в камень неправильно, что ж тут думать. И всё же, чем больше времени проходило, тем больше это казалось попыткой обмануть себя. В конце концов, настоящая причина была очевидна. Тедрос просто проклят. Теперь он не чист и больше не часть Добра, как он и предполагал тогда, в ту злополучную ночь. Иначе, что же ещё это могло быть? Он был единственным наследником короля Артура. И если на самом деле не было какого-то секретного дополнительного испытания (о котором не знал никто, потому что его, видимо, всё-таки не существовало)… Вариантов не оставалось. Он испорчен. Это было противно признавать, потому Тедрос не делился своими догадками ни с леди Гримлейн, ни с Агатой, ни с кем-либо ещё. Каждый день он несколько раз подходил к Экскалибуру, шёпотом умоляя простить его, уверяя, что, хотя его тело всё в чёрной, невидимой грязи, его душа может быть доброй, ничуть не хуже душ товарищей-всегдашников. Он надеялся, что ошибся, что меч правда просто застрял как-то не так… Но с каждым днём эти надежды становились всё тусклее и тусклее.

***

— Тедрос, что происходит? Он услышал в глубине своей едва освещённой спальни этот до боли любимый голос и замер. Агата сидела на кровати, скрестив на груди руки, и Тедросу было сложно точно описать её выражение лица: спокойствие, за которым неумело скрывается страх, раздражение, гнев и обида. Он подошёл к ней и сел рядом. — Ты игнорируешь меня уже несколько месяцев. Неужели ты веришь, что коронация… — Нет-нет, — быстро перебил её Тедрос, каким-то неведомым образом сразу же уловив, что она хочет сказать. — Ты ни в чём не виновата. Я знаю. Ему хотелось говорить уверенней, но голос не слушался и будто специально стал тише. Он знал эти слухи. Он слышал, как поварихи и стражники, простые ребята на улицах поговаривали, что Тедрос привёл в Камелот ведьму, что Агата навела какую-то порчу на меч (может быть, даже на самого почти-короля!) и заставила Экскалибур навеки остаться в камне. И только сейчас он понял: Агата тоже их знала. Не могла не знать. Не могла не слышать, как все шепчутся за её спиной. «Неужели ты думала, что я мог им поверить? Неужели всё это время ты думала, что я обвиняю тебя?..» В глазах Агаты промелькнула встревоженность — должно быть, она уловила голосе Тедроса боль — но, кажется, она точно так же не могла совладать со своими эмоциями, как Тедрос не мог справиться с собственным тоном. Её лицо на мгновение исказилось гневом и усталостью. — Тогда что случилось? Ты боишься слухов? Я делаю что-то не так? Скажи мне! Я месяцы живу вдали от дома, Школы и друзей, леди Гримлейн меня ненавидит, каждый день находит какое-то новое обязательное, унизительное мероприятие, и если ты… Она подняла на него взгляд и резко замолчала. — Тедрос? Что с тобой? Тедрос сидел сгорбившись и смотрел на неё, должно быть, каким-то тяжёлым, уставшим, жутким взглядом. — Это из-за меня. Это я виноват, — только и смог он сдавленно выдавить из себя. К горло подкатил ком, Тедрос попытался сдержаться, но из горла против его воли вырвался всхлип. И он тут же почувствовал, что его трясёт. По щекам потекли слёзы, и он рассказал всё. От начала и до конца, описал каждое движение, потому что всё помнил в малейших деталях. Он говорил и говорил, и не смел взглянуть на Агату, потому что верил, что знал, как она смотрит сейчас на него, потому что всё это время представлял этот момент, так подробно, что мог сказать, что переживал эту беседу тысячи раз. — …Теперь ты понимаешь, да? — сбивчиво, почти безумно шептал он. — Экскалибур знает об этом. Я больше не могу быть всегдашником, я… Он не успел договорить: почувствовал на своих плечах холодные руки. Агата мягко обняла его. И голова Тедроса повалилась на её плечо. Сначала он подумал, что снова почувствует тот страх, что этот добрый жест снова исказится прошлым, но ничего не случилось. Агата нежно гладила его по спине — как подруга, как сестра. И Тедросу стало почти хорошо. Почти спокойно, впервые за эти месяцы. — Почему же ты сразу мне не сказал?.. — тихо спросила Агата. — Не знаю. Не помнил. Не хотел. Боялся. Агата хмыкнула и снова замолчала. — Прости меня, — устало сказал Тедрос, рассеянно разглядывая стены. — Я не должен был бросать тебя, нужно было объясниться… Ты и так уже столько всего пережила, а я… — Тише, тише… Я не сержусь. Я всё поняла, — прошептала Агата в ответ и снова провела ладонью по его спине. Они так сидели какое-то время. Просто держа друг друга в своих объятьях, не говоря ни слова, обдумывая, что только что произошло. — Ты правда думаешь, что Экскалибур застрял поэтому? — Что ещё остаётся?.. — В случившемся нет твоей вины. Ни твой отец, ни Экскалибур не стали бы за это наказывать… — Экскалибур может отличать Добро ото Зла. Это именно то, чем он славится. Только чисто добрый человек его может вытащить. Я — не чистый. После случившегося… — Тедрос, я целовала Софи. Никогдашницу. Ведьму. По собственной воле. Скажи, сделало ли это меня… — Ты с ней не трахалась, — грубо оборвал её Тедрос. В комнате снова повисла тяжёлая тишина, и он сгорбился ещё сильней. Агата тихо, сдавленно вздохнула, холодный воздух коснулся уха Тедроса. Он ждал, что она разозлится или хотя бы, может быть, сильно рассердится. Он не знал, что сделал бы на её месте сам: может быть, вспылил бы, сказал бы: «не хочешь моей помощи — не надо, разбирайся со своей глупой проблемой самостоятельно» и ушёл бы, громко хлопнув дверью… Агата не двигалась и всё так же молчала. А её пальцы так и перебирали ткань рубашки на его спине. — …Мы справимся с этим, — наконец негромко сказала она. — Если сможешь, можем спросить совета у Мерлина, или Доуви, или Леди Озера, узнать точно, может ли быть причина в этом… Всё будет в порядке. — И если я прав?.. — …Я не знаю, — просто ответила она. — Не знаю. Она снова ненадолго замолчала, видимо, задумавшись. — Но даже без Экскалибура ты сможешь быть достойным королём, Тедрос. Лучшим. Ты этого заслуживаешь, мы оба знаем. Агата мягко провела ладонью по его волосам, начала перебирать пару прядей. — Что бы ни случилось, я всегда буду готова помочь тебе. Я буду рядом. И она говорила это так осторожно, так искренне, что он ей поверил. Что он забыл на пару минут обо всём; что будущее и прошлое ненадолго перестали существовать — был только тот конкретный момент. Настоящее, в котором всё хорошо. В котором Агата сидела с ним рядом, в котором ему не надо было ни о чём переживать. Тедрос закрыл глаза и уткнулся носом Агате в плечо. В эту ночь ему впервые за долгие, долгие месяцы не приснится кошмар.