Апатичный

Промозглый вечер растекался по улицам посёлка, как густой туман, в котором терялись звуки, очертания и границы между тревогой и обыденностью. Рома, закутавшись в свою куртку плотнее, шагал быстрым, хоть и неуверенным шагом по знакомой тропе — к дому Полины. Пальцы в карманах дрожали не столько от холода, сколько от скопившегося внутри напряжения, будто в груди его бился не только он сам, но и кто-то чужой, прячущийся в глубине мыслей. Он остановился у старого деревянного крыльца, провёл ладонью по холодной перилам и постучал. Почти сразу дверь приоткрылась, и из-за неё показалась серая, морщинистая фигура — дедушка Харитон. Его глаза, затуманенные и вечно прищуренные, всё же тут же узнали Рому. — Здорово, внучок, — пробормотал он, придерживая дверную ручку своей изогнутой рукой. — Полинка у себя. — Спасибо, — тихо кивнул Рома. — Как самочувствие? — Да какое там… — Харитон махнул рукой и отъехал вглубь коридора, колесами скрипнув по половицам. — Жив пока, и ладно. Дом встретил его привычным запахом — чего-то тёплого, домашнего, вперемешку с пылью и старой мебелью. Тишина здесь всегда была хрупкой, как фарфоровая чашка — легко нарушаемой и всё труднее поддающейся склеиванию. Рома добрался до комнаты Полины. Постучал — и, не дождавшись ответа, толкнул дверь. Она сидела на краю кровати, поджав под себя ноги, с телефоном в руке. Глаза — как лёд, сверкающие, когда рассечены холодом. Он сразу понял, что настроение у неё — как перед бурей. — Опоздал, — сказала она, не отрывая взгляда от экрана. — Почти на полчаса. Рома опустил глаза, прошёл внутрь и оперся плечом о косяк. — Заобщался с Бяшей. Он, как начнёт — не остановишь. Полина подняла глаза. — Ты лжёшь. — Губы её дрогнули. — Я видела тебя. С Антоном. В груди у Ромы что-то дёрнулось. Имя, простое, короткое, ударило по нему, будто током. Внутри расползлось нечто тёплое, с привкусом вины, нежности, заботы. И — да, что-то глубже, страшнее. Он поспешил спрятать это за нейтральной маской. — Я… — Рома откашлялся. — Он позвал, просто хотел поговорить. Я не собирался тебя обманывать. Не было в этом смысла. — Но ты всё равно соврал, — прервала его Полина, в голосе — раздражение и колкая сухость. — Ты соврал не потому, что хотел скрыть что-то важное, а потому что боишься быть честным. Он нахмурился. — Мне казалось, мы доверяем друг другу. — Тогда почему ты не сказал? Почему выбрал его, а не меня? Рома поднял голову. — Потому что Антон рассказал мне… кое-что важное. Что ты… — он запнулся. — Что ты угрожала ему. Молчание. На миг в комнате стало тихо настолько, что Рома услышал, как за окном гудит ветер, рвущийся в щели старого дома. Полина встала. Медленно, плавно, словно бы не желая допустить и капли лишнего движения. Подошла ближе. — Вот как. Значит, ты веришь ему? — А почему нет? — Потому что это вредит нам, Рома. Ты этого не понимаешь? — голос Полины с каждой фразой становился острее, будто лезвие, проведённое по стеклу. — Ты с ним, и всё между нами трещит. Ты не видишь? Ты меняешься. Из-за него. Рома сжал кулаки. — Я не меняюсь. Просто не хочу, чтобы ты делала гадости людям, которые мне важны. — Людям? — с нажимом повторила Полина. — Или человеку? Он отвернулся. — Не начинай. — Я уже начала, — она шагнула ближе. — Тебя не волнует, что я чувствую. Ты бросаешь меня ради него. Ради Антона, который вечно ноет, прячется, бегает от проблем. Ты даже не видишь, как он тобой манипулирует. — Он не такой, — Рома резко поднял голову. Взгляд его стал твёрже. — Он ни разу не просил меня выбирать. Он не упрекал меня, не давил, не лгал. Это ты… — Я — что? — Полина впилась в него глазами, сжала пальцы, будто ими можно было удержать не разговор, а само мгновение, в котором всё ещё не поздно. — Слишком прямая? Слишком честная? Слишком боюсь потерять тебя, раз рядом этот — «Антон»? Рома тяжело выдохнул. Сердце било виски изнутри, будто собиралось пробить череп. В комнате было душно, несмотря на приоткрытую форточку — воздух не двигался, как будто всё здесь застыло: и пыль над книжной полкой, и фотография на стене, и карниз со сбившейся шторой. — Не в этом дело, — сказал он, глядя на неё в упор. — Ты всё превращаешь в борьбу. Ты не пытаешься понять. Ты просто хочешь победить. Полина вздёрнула подбородок. — Это потому что я чувствую, как тебя у меня отбирают. — Никто меня не отбирает, — он сделал шаг, проходя мимо неё, мимо кресла с накинутым пледом, будто отгораживаясь телом. — Я не вещь. Я сам выбираю, где быть. С кем говорить. — А ты выбираешь его? — её голос задрожал, в нём что-то сломалось, тонкая струна в горле, но она не отступала. — Он важнее меня? Рома не сразу ответил. Но взгляд его стал тяжёлым. — Он настоящий. Эти два слова не прозвучали громко, не прозвучали как упрёк, но в них было всё. Полина отступила на шаг. Она будто хотела что-то сказать, но не могла, язык не слушался. Зубы сжаты. Щёки горели. — А я что? Фальшивая? Он смотрел на неё долго. Не с ненавистью. С сожалением. — Ты стала слишком злой, Поля. Я даже не знаю, откуда это. Раньше ты была совсем другой. Она отвернулась. На секунду, будто не хотела, чтобы он увидел — на глазах дрожит слеза. — Я просто хотела быть ближе, — сказала она тихо. — Просто хотела тебя удержать. — Слишком сильно сжала, — отозвался он. — И мне теперь нечем дышать. Тишина. Долгая. Навязчивая. Словно сама комната слушала их. Полина медленно подошла к нему, дотянулась до его руки. — Рома… я всё понимаю. Я… Я могу измениться. Правда. Просто не уходи. Пожалуйста. Он посмотрел на её пальцы, сжимающие его запястье, словно цепь. И вдруг что-то внутри оборвалось. Щёлкнуло. Как хрупкая нить. Он выдернул руку — не резко, но окончательно. — Всё. Я устал. — Что значит — всё? Он выдохнул. — Мы расстаёмся. Она будто оступилась, стоя на месте. Губы дрогнули, и звук, вырвавшийся из горла, был не плачем, не криком — просто воздухом. — Ты не можешь так… Ты не можешь вот так… — Она сжалась, как будто от удара. Он обернулся к двери. — Могу. *** Он вышел, не хлопнув дверью. Просто закрыл её за собой. Улица встретила его свежестью, как ножом. Ветер ударил в лицо, и он вдохнул — по-настоящему, впервые за весь вечер. Плечи немного опустились. Шаг за шагом он шёл, не думая, куда. Потом вынул телефон. Экран мигнул, потом набрал знакомый номер. Сердце стало биться чаще, почему-то с глухой надеждой. Гудок. Ещё один. Потом голос: «Абонент временно недоступен…» Он остановился. Прислонился спиной к забору. Ещё раз набрал. Та же запись. В груди сжалось что-то тяжёлое. Он стёр с экрана вызов и ещё раз нажал кнопку. — Ответь… — прошептал он. — Пожалуйста. Рядом — звук шагов. Он обернулся. Полина. Лицо её было бледным. Нос покрасневший. Она шла медленно, будто каждый шаг давался ей с усилием. — Рома, подожди… Он молчал. Глаза снова скользнули по экрану телефона. Никакого сигнала. — Ты злишься. Но это… всё не так. Я говорила сгоряча. Я просто боюсь. Я… Он пошёл дальше. Полина ускорилась, догнала его. — Пожалуйста… Ну не молчи. Скажи хоть что-то. Он вдруг остановился. Обернулся. Глянул прямо в глаза. — Я позвонил ему. Он не берёт. — Кому? — Антону. Она сжалась, как от пощёчины. — И что? — Ты угрожала ему. И теперь он пропал. — Я… я не думала, что… — Ты никогда не думаешь, — сказал он тихо. — Ты только чувствуешь. Ревнуешь. Кричишь. Обвиняешь. — Потому что люблю, — выдохнула она. — Любовь — это не боль. Он обернулся и пошёл к дому Антона. Тропинка к крыльцу была знакома до боли — вытертая тропа детства. Он прошёл по ней, дважды стукнул кулаком в дверь. Сердце колотилось так, будто сейчас распадётся. Открыла мать Антона. — Рома? — Он дома? — Антон? — она нахмурилась. — Его с утра не было. А что случилось? — Он... пропал. — Он смотрел ей прямо в глаза. — Он мне не отвечает. Не выходит на связь. Я думал, он здесь. Женщина приложила ладонь ко рту. — Боже. Я думала, он у друзей. Или у вас. — Нет. Полина подошла ближе, но молчала. Словно её голос больше ничего не решал. — Если он вернётся — пожалуйста, сразу позвоните. Любое время. — Конечно. Обязательно. Он спустился с крыльца, глядя в землю. Потом — в сторону леса. И шёпотом, почти не открывая губ, сказал: — Он в лесу. Полина посмотрела на него в удивлении. — Что? Он уже бежал. Лес был чёрной стеной за деревьями, он сливался с небом. Воздух становился всё холоднее, и тяжесть на груди — всё ощутимее. Рома мчался, перепрыгивая через камни, пни, проваленные дорожки. Мысли путались. Он не знал, откуда так уверен — просто знал. Он в лесу. Там, где ночь дышит иначе. Где голоса звучат глуше, а земля под ногами кажется чужой. Где всё — не то, чем кажется. Он звал: — Антон! Ты здесь?! Только ветер отвечал. Ветки хлопали друг о друга. Полина где-то осталась позади — он больше её не слышал. Всё, что было, — только бег, дыхание, голос, звон крови в ушах. Он знал — это только начало. Лес встретил его стеной. Тот самый, знакомый с детства, по краям посёлка, где всегда были тропы, пеньки, берёзки и пахло прелыми листьями. Но сейчас — всё было другим. Сумрак накрыл мир тяжёлым капюшоном, ветки застыли, как когти, тень была густая и холодная. Рома не чувствовал ног. Они двигались сами — вперед, всё дальше, всё быстрее. Воздух с каждой секундой становился плотнее, будто замедлял дыхание. С каждой минутой он забывал, зачем именно бежит — но не забывал, к кому. Он звал: — Антон! Антон!.. Эй, это не смешно! — голос отдавался в черноту. Ответа не было. Он оглянулся — Полины нигде. Только тёмные стволы. Только дыхание. Только сердце, будто молоток. "Где ты, зайчик?" — подумал он и тут же вздрогнул. Сам от себя. Слово вырвалось, будто случайно. Но оно звучало иначе, как будто не он его придумал. Как будто это не Рома говорил, а кто-то в нём. Слова, как у Антона. Или… у того, кто живет в нём, — того, чьё имя он не знает. Он продолжил путь, чувствуя, как земля под ногами становится мягкой, как мох. Пропали тропинки. Пропали ориентиры. Ветки начали царапать лицо, одна оставила тонкую царапину на щеке — кровь потекла медленно, будто боялась. Он не думал, как вернуться назад. Это больше не имело значения. Он просто шёл туда, где было ощущение — не логика, не память — ощущение: там. Шаг. Ещё шаг. И вдруг — между стволами, далеко, почти на краю видимости — он заметил его. Гараж. Чёрный. Не старый, не облупленный, как обычные. Он выглядел как коробка, чуждая всему живому. Гладкие стены, без ржавчины, без вмятин. Абсолютно черный, как провал, как выжженное пятно в реальности. Он замер. Далеко. Но он есть. Он не воображает. — Антон?.. — выдохнул он, но уже знал — там не Антон. Но всё равно — пошёл. Шёл сначала быстро, потом — бегом. Ветки били по плечам, по коленям, по лицу. Он не замечал. Только вперёд, к этому проклятому прямоугольнику, стоящему посреди леса, где не должно быть ничего. Ближе. Ещё ближе. Вот уже шагов десять. И вдруг... гараж потускнел. Прямо на глазах. Он будто начал таять — как туман. Как мираж. Не рассыпаться — нет. Просто… исчезать. Будто никогда не был здесь. Грани размылись, тени расползлись. Ещё шаг — и там уже только деревья. Рома замер, не веря. — Чёрт! — выдохнул он. — Блять!.. И в этот миг где-то рядом с ним — в небе, между кронами — закаркали вороны. Громко. Пронзительно. Много сразу. Он вскрикнул от неожиданности, почти потеряв равновесие, схватился за ближайший ствол. — Да какого ж… — задыхался он. — Что это было?!.. Вороны продолжали каркать. Потом — тишина. Он обернулся. Гаража не было. Только лес. Просто… обычный, мрачный, чужой лес. Рома опустился на корточки, пытаясь отдышаться. Земля под ногами дрожала — нет, не земля. Он дрожал. Мысли метались. Что это было? Что он видел? Глюк? Усталость? Или… что-то, о чём он никогда не думал всерьёз? «Зайчик…» — снова возникло в голове. Голос — чужой, шепчущий, тёплый. Или холодный? Он не понимал. Он встал, вглядываясь в чащу. — Антон… — прошептал он. — Где ты, зайка?.. И пошёл дальше. Поиски стали безумными. Он не шёл — блуждал. Сначала пытался выстроить маршрут, потом бросил. Двигался туда, куда вело ощущение. Ни тропинок, ни света. Телефон — в кармане, но даже смотреть туда было страшно. Будто реальность не хотела соприкасаться с этим лесом. Он звал Антона раз за разом, голос всё хриплее. На лице — царапины, на ладонях — грязь. Ноги стали ватными. Но он шёл. Потому что должен. Потому что если не он — то кто? Он вспомнил, как тот стоял у окна. Как молча смотрел в тетрадку. Как у него дрожали пальцы, когда Рома обрабатывал раны. Как он впервые улыбнулся, по-настоящему. Этого было достаточно. — Я тебя не оставлю… — прошептал он. — Не сейчас… Лес будто замер. И где-то вдалеке снова — карканье. Он вздрогнул. Потом — снова пошёл вперёд. *** Шёл уже, казалось, часами. Или днями. Ноги были изодраны, дышать тяжело, губы пересохли. Лес больше не чувствовался как место. Он был будто живой. Он наблюдал, всасывал, давил. Надо было остановиться. Но Рома не мог. Не имел права. Он прижался к дереву, достал телефон — экран светанул бледным. Почти нет заряда. Связь — одна полоска. Он долго смотрел на экран, сердце колотилось. — Не делай этого, — прошептал кто-то внутри. Но он нажал. Выбрал единственный контакт, который знал — участковый Тихонов, тот самый, с кем когда-то столкнулся из-за глупости. Тогда дело почти дошло до постановления. Тот долго не забывал. "Но сейчас… сейчас мне плевать", — подумал Рома. Гудки. Один. Второй. Третий. — Лейтенант Тихонов. Кто? — Это Рома. Пятифан… — голос дрожал. Пауза. — Опять ты? — Я... я в лесу. Антон пропал. Я ищу его. Он может быть в опасности. Вы должны… — Ты в своём уме?.. Где ты? — Я не знаю. Но я слышал... я чувствую. Это не бред. Он здесь. Помогите. Долгая пауза. Потом — тяжёлый выдох. — Ты придурок, Пятифан. Я сейчас выезжаю. Не сдохни там, ясно? — Спасибо… — Рома выдохнул и опустился на колени. Телефон отключился. Сел. Он остался наедине с тишиной. И с лесом. --- Прошло, может, пятнадцать минут. А может, больше. Он уже начал терять ориентацию, кружил по каким-то буреломам, наткнулся на старый костёр. Там были ошмётки бумаги. Одна, обугленная, имела рисунок — что-то напоминающее зайца. Он откинул её в сторону, не в силах смотреть. В этот момент за спиной — хруст. — Стоять, Пятифан. Он обернулся — в полумраке стоял Тихонов. Строгий взгляд, фуражка сбита, лицо злое. Но глаза — внимательные. — Вы… нашли? — Нет. Но ты чудом передал координаты. Слепо. Случайно. Иначе бы хрен тебя нашли. — Он где-то тут… — Тише, — сказал Тихонов. — Лес слушает. Рома сжался. — Что? — Ты не чувствовал?.. — тихо сказал тот. — Тут что-то не так. Будто… не наш лес. Рома только кивнул. — Я слышал… визг. До звонка. — Где? — Там. — Рома указал на пролом между соснами. — Он был короткий. Девчачий. Высокий. Тихонов кивнул. — Вперёд. Они пошли. Лес вокруг будто густел. Тьма становилась вязкой. Где-то капала вода, хотя дождя не было. Было странное чувство, будто кто-то идёт впереди них, чуть опережая, а не позади. Рома почти не дышал. Он чувствовал, как всё внутри скручивается в жгут. Потом — опять. Резкий визг, пронзающий. Он бросился вперёд, не думая. — Антон?! — выдохнул он. — Стоять! — рявкнул Тихонов, но Рома уже бежал, спотыкаясь, врезаясь в кусты, царапаясь о ветки. Бежал. Бежал. Бежал. Он выскочил на небольшую поляну. И замер. Тихонов догнал его. Схватил за плечо. — Что ты… И тоже застыл. Поляна лежала мёртвая — будто вырезанная из самого сердца леса. Ветки не шевелились, трава не колыхалась. Воздух был густым, как сироп. И в самом центре — пятно. Чёрное. Расплывчатое. Как будто тень, но не от дерева. Они стояли. Они молчали. Что-то в воздухе вибрировало. Лёгкое дрожание, как от невидимого напряжения, прошивало уши, кожу, позвоночник. В груди — будто пустота. В голове — звон. Рома сделал шаг. И ещё один. Он чувствовал, как его глаза постепенно начинают различать контуры. Что-то лежало на земле. Что-то стояло чуть дальше. А ещё… кто-то смотрел. Он вдохнул — резко, больно. Губы дрожали. Грудь сжалась. Он видел. Он понял. Но не успел осмыслить. Где-то сбоку — движение. Тихое. Плавное. Как будто ночь дышит. Он обернулся. И в тот миг — увидел. То, что не должно было существовать. То, чего он не мог объяснить. То, что останется с ним навсегда.