под мои треки

«мы брались за одно ружье

целовались в одной петле

мы лежали с тобой на дне

Мы кололись одной иглой

я был психом — ты был им вдвойне

я стал старше тебя — ты в земле

и тебе навсегда 19».

дзёси икита

его зубы крошатся под моим языком как кассонад, он на вкус как пропитанные кровью бинты, как иглы на полу в подъезде, как колёса. я впиваюсь пальцами в его ребра - синяки на бледной коже, как осколки цветной бутылки, через которые мы смотрели на детей на площадке и смеялись. он снимает с меня свитер - белая кожа под ним, словно гнилая штукатурка. череп не брезгует и целует-кусает туда. губы кровят. и твои, и мои. кровь на вкус сладкая, как ржавые гвозди с детского кладбища. его пальцы сухие, тонкие, узловатые на моём животе как черви из яблок во дворе. он выдыхает. в его глазах что-то тёмное, густое, сладкое, как патока. — я завязал. череп клянётся – я смеюсь. утыкаюсь в его острое, обтянутое белой, почти зелёной, больной кожей плечо и смеюсь. он смеётся в ответ. его смех трещит в моих ушах как дощечки в костре. как лопнувшие гитарные струны на сцене. он сжимает моё запястье. я задыхаюсь в его угловатое плечо. на руке фиолетовые синяки – отпечатки от давно сгнивших яблок. я знаю, что завязал. и с музыкой, и с колёсами. его гитара – раскрошенные кости, сломанное запястье и последние аккорды. он целует меня в челюсть и стягивает юбку. я спускаю с него джинсы. — ты пахнешь, как испорченное детство и отцовский ремень. я кусаю его прямо в ключицу. прямо там, где синяя-синяя вена, такая же синяя, как синяки на моих бёдрах, как фантики от милкивэй. он рвёт мои колготы и прикусывает мочку уха. — а ты как могильная земля и белые сломанные кости. — которые крошатся как зефир, — он охотно соглашается. у него на пальцах татуировки, на запястьях, спине, животе и ребрах. череп расписанный как полотно. как стена заброшенной психиатрической больницы. он хватает меня за бёдра. он грязный. и я чувствую себя грязной вместе с ним. — не думаю, что видел задницу толще твоей. он смеётся, дребезжит, как алюминиевые банки в мусорке. — скажешь это ещё раз – я тебя раздавлю. череп звучит, как плохо зажатые струны на сложном аккорде. его кожа под моими ногтями – липкая, тёплая, тёмная и густая как смола с дерева. — я бы выдержал. я провожу пальцем по шраму от сигареты — он тушил их о запястья и отдавал окурки детям на площадках, чтобы те рисовали пеплом, размазывая по асфальту чёрные пятна. он смеялся. его зубы жёлтые, как стены подъезда, где я впервые поняла, что наши отношения – зубы, выпадающие при поцелуях, рваные струны электрогитары и сломанная барабанная установка. — а он – нет, — череп смеётся. ему весело до чёртиков, и я кусаю его за губу. холодно. мы дрожим от холода. площадка за окном скрипит детским плачем, разбитой коленкой и солнышком на качелях. мне холодно. но твои губы горячие. и меня можно спасти — у меня не крошатся зубы и на вкус я приятнее кровавых бинтов. тебя — бесполезно пытаться.