17.04.00

Глава номер «1»

 

Небо сияло ночью, словно звезды были разбросаны по нему так близко, что казалось, сама жизнь застывала в бесконечных каплях лондонского дождя. Ветры исчезли, и даже птицы молчали — словно вся природа остановилась в неподвижности, обмершая в ожидании чего-то неизбежного. Люди давно уничтожили свою суету, исчезли, словно растворились в тумане времени. Казалось, даже стрелки часов прилипли к своим позициям, замерев в нескончаемом молчании, отражая бесконечную тишину мира.

Только Темза медленно, спокойно колыхалась в своем ритме, словно кто-то шептал какую-то древнюю песню, которой никто больше не услышит. И кому она посвящена? Вопрос висел в воздухе, так и не получив ответа. Город погрузился в вечное безмолвие, в котором даже собственное эхо казалось чужим и чуждым. На улицах царила тьма, густая и коварная, лишь одно окно в глубине старого здания светилось ярко, словно маяк в ночной бездне. Внутри, за запотевшим стеклом, пропахшим металлом и озоном, склонился к своему сложнейшему изобретению ученый — Джон Дейви Харрис. Его лицо было бледным, почти прозрачным, глаза — усталыми, но в них светилась напряженная решимость. Чертежи его устройств и гениальных идей разбросаны по столу, как разбросанные мысли, шепчущие о невозможных открытиях. Он неотрывно наблюдает за своим творением — оно искрится ярким синим светом, ослепляя его уставшие глаза. В каждом движении чувствовалась напряженность, каждая вспышка — вызов неизведанному.  Цифры горели в его сознании, как следы радиации на рентгеновской плёнке. "17.04" — дата последнего обследования. "4:44" — точное время, когда главврач опустил папку с анализами и произнёс: "Мы сделали всё, что могли".   Он не боялся смерти. Его ужасало другое — что безумные формулы, десятилетиями жившие в его голове, превратятся в прах вместе с телом. Что Хронофаг так и останется грудой металла, как недопетая песня его матери, как незаконченное обещание перед ней.   "Джон, сынок, обещай мне, закончи начатое мной. Я знаю, что только ты сможешь это закончить.Ты будешь тем, кто остановит мгновения…", — шептала она, бледдными, дрожащими губами,  вкладывая ему в руки потрёпанную тетрадь с ее наработками создания машины, которой будет подвластно время. Теперь её смелые мечты выраженные через начертания эскизов и физико-матиматических зависимостей покрывали стены лаборатории, доведенные до законченых уравнений и чертежей. Извилистые результаты графиков, отдаленно напоминали рентгеновские снимки больных лёгких, что напоминало ему о тех былых временах с матерью в больнице, и том, как она рассказывала о своих мечтах и показывала чертежи. Мысли, что преследовали в процессе разроботки, были лишь о том, как мать, положив на кон свое здоровье, самоотверженно работала ради своей цели и именно поэтому, он считал, что они с ней похожи. Он не мог позволить ее труду пропасть зря, не мог опустить руки и уйти ни с чем, оттого проводил свои будни в лаборатории.   — Сработает... — Голос сорвался на шёпот. — Должно сработать.   Запуск машины был решающим моментом, который определит справился он или нет, сдержал ли он свое обещание или нет. Груз ответственности давил на него так сильно, что он свое волнение ощущал физически: его рука, слипшаяся от холодного пота, едва держалась за рычаг, ноги дрожали от бесконечного волнения, он не мог осознать реальность это или просто сон. А сердце колотилось так яростно, что рёбра ныли, будто хотели разойтись, в висках пульсировало предсмертное время — «тик-так, тик-так», а воздух в лёгких горел, как в тот страшный день, когда мама в последний раз обняла его.    — Сейчас или никогда. — прошептал он себе, поддерживая, но тут же всплыло воспоминание, что придало  ему большей уверенности. «— Мамочка, но что это "остановить мгновение"? — тихо спрашивает мальчик, смотря на женщину интересующимся взглядом. — Это когда ты перестаешь бояться, что оно закончится. — тихо, сипло пыталась проговорить она, прерываясь на болезненный кашель — Оживи машину…воплоти мою идею.» 一 Еще чуть-чуть… — шепчет он сам себе, с надеждой и тревогой, что вот-вот произойдет что-то великое.  Он ощущает, как сердце бешено стучит в груди, словно хочет вырваться наружу. Пот у ладоней капает, руки сжаты так крепко, что кажется, сейчас ноги поджмутся и подкосится.  Но он знает — сейчас только этот момент и есть его шанс, единственный шанс на перемены. И поэтому он тянет, не отводит руки, несмотря ни на что, потому что впереди — только неизвестность и надежда.Решение принято, пути назад уже не было, никогда не было.  Машина взревела. Не как механизм — как раненый зверь, сорвавшийся с цепи.  Грохот разошелся по всей лаборатории, отражаясь эхом от стен, и кажется, что даже воздух дрогнул от мощи этого рывка. Только кто-то шептал свою древнюю песню, обнимая сзади и прижимая ладонь к его груди: «Ты почувствуешь, когда придет время». Тогда, в детстве, когда его утешал странный, божественно яркий, свет из окружающей его темноты, Джон не понимал его слов. Понял только сейчас, когда он услышал эти слова вновь и его машина взорвалась, а мир... замер. Но это только предварительный сигнал, ибо вскоре все превращается в абсолютную пустоту. Ветер, который раньше тихо завывал за окном, исчез, ровно как и все остальные звуки улавливаемые человеческим слухом. Вокруг — ничто: безжизненная пустошь, без единого признака движения или ощущения чьего-либо присутствия. Теплая пелена пространства, густая и вязкая, словно непроглядная туманность, окутывает его, словно он тонет в глубине черной бездны. В разбитом окне лаборатории отразился будто знакомый силуэт – последнее, что он увидел перед тем, как яркая вспышка окутала все белым светом. Чьи-то руки обвили его плечи, защищая от осколков, которых не должно было быть. Ведь в остановившемся времени нет взрывов, нет боли. Есть только этот странный холодок проносящийся по спине, будто кто-то все еще держит его, не решаясь отпустить. Джон очнулся, ощущая перемены — всё вокруг кажется другим, словно он попал в иной мир, или в какую-то новую реальность. Голова раскалывалась от боли, мозг не мог понять, что произошло:  в лаборатории не было ни звука, ни света — приборы больше не излучали привычного мерцание, ни жизни.  Небо сияло неестественным светом – будто кто-то разорвал полотно ночи, обнажив то, что скрыто за гранью реальности. Звезды застыли, как слезы на щеках ангела, который не должен был плакать. Дождь повис в воздухе, каждая капля – замершее мгновение между «до» и «после». Между жизнью и той странной пустотой, в которую теперь погрузился Лондон. Мир вокруг превратился в стерильную пустоту — без ощущения чьей либо жизни: не было ни движения, ни звука, ни видимости. Это только порождало еще больше вопросов и создавало путаницу. Джон резко вскочил, его взгляд помутнел, будто мир вокруг закрутился в безумном танце. Внутри — головная боль, невыносимый гул в ушах, мешанина картинок и ощущений, которые быстро растворялись. В глазах всё помутнело; земля уходит из-под ног, и он ощущает, как мягко и тягостно уносит его вверх, будто Джон улетает в безграничную то ли тьму, то ли свет. Все окружающее погружено в гробовую тишину, зовущую в неизвестность, в которой пока не видно ни светлого будущего, ни признаков возвращения. Немного погодя, Джон начал приходить в себя. Ученый, осторожно осматриваясь вокруг, замечает, что часы на стене остановились: «4:44» — гласит циферблат. Он на мгновение поднимает взгляд, проверяя целостность крепления часов, вопросы мелькают в голове: «сломались? Но как такое возможно? Ведь циферблат выглядит целым, без трещин или каких либо видимых повреждений.» Медленно, словно в гипнотическом состоянии, он подходит и снимает часы со стены, внимательно осматривая их. Вошедшие в художественный хаос мысли переплелись с нарастающим чувством тревоги. Вглядываясь в стрелки часов, он ожидает увидеть хотя бы малейшую неисправность — но ничего не находит, лишь заводскую точность, всё безупречно. И всё же, Джон чувствует, что что-то не так. 一 Не может быть… — шепчет он вслух, голос его пробивается через гробовую тишину, звуча чуть ли не за гранью реальности. Внутренний шок сковывает его — он подобен человеку, остановленному вне времени, лишенному опоры под ногами. Границы логики начинают расплываться. И вдруг, словно из ниоткуда, появляется голос. Живой, мягкий и проникновенный — он полон невинности и искренности, словно чистые ноты, звонко отражающиеся в тишине. Голос юный и мужской, и в нем — что-то очень теплое, очень реальное. Он звучит словно призыв, вызывая раздумья и волнение, цепляясь за сознание ученого. Джон, пытаясь успокоиться, убеждает себя — это всего лишь кошмар, либо грань между сном и явью, зыбкая и легко разрушаемая. Под давлением паники, он ощущает острую нехватку воздуха, ведь страх, которую он ощущает, словно тяжесть, не дает ему дышать. Не думая Джон выбегает из лаборатории, и, кажется, сам воздух вокруг пропитан каким-то особым, магическим состоянием — словно лесной туман или невидимая магия, которая окутывает его, успокаивая. Он идет, словно завороженный, ищет источник голоса, который не дает ему покоя. Его шаги быстрые и нетерпеливые, перебегая мосты через залитые лужами улицы, его дыхание становится рваным, а сердце бьётся всё сильнее. И вдруг, резко остановившись, Джон понимает, что в воздухе повисло ощущение ожидания, внутренней тревоги, предвкушения чего-то важного и неизбежного. Что же его ждет дальше? Внутри — смесь волнения и загадки, пограничное состояние между реальностью и сном, между логикой и магией, — и все слова, все чувства переплелись в тишине ночи, создавая непроницаемый кокон тайны.  

Конец первой главы.