Время - конец любого начала

      Гарри был свидетелем многого. После того, как он утратил свою смертность и человечность, перед его сознанием раскрылись тайны, которые прежде были недосягаемы для его разума. Но самое важное, то, что запомнилось ему, стало тем единственным, что имело для него значение, то единственное, что изменило все — физическое появление Междумирки в далёком мире, который находился в самом центре бескрайней мультивселенной, имевшим весьма заурядное, но говорящее название — Архей.       Именно этот момент стал для Гарри, уже Смотрящего, точкой невозврата, перевернувшим всё его представление о бытии и судьбе.       Когда он впервые почувствовал присутствие Начала в одном из миров, он был, по меньшей мере, обескуражен — что могло заставить такую могущественную сущность беспомощно лежать в позабытой пещере, дожидаясь своего приговора? Междумирка все ещё была сильна, безусловно. Но ее истинные силы были утрачены, безвозвратно. Гарри не знал, откуда он знал это. Он просто чувствовал. И именно сейчас он знал, что это предчувствие, что следовало за ним даже в его смертной жизни, было проявлением его истинных, в какой-то степени божественных способностей.       Междумирцы были настоящей загадкой даже для него, самого могущественного существа в Мультивселенной, обладающим властью над тем, что не под силу покорить никому — Временем. Гарри и сам не понимал, как так вышло. Как обычный смертный, вроде него, сумел оказаться невероятно могущественным существом, властным над всем — и ни над чем одновременно. Но это было естественно. Это было правильно. Он не терзал себя лишними размышлениями, это уже противоречило самому его естеству. Человеческие чувства ему были больше недоступны. Как и его смертное «Я». Но Гарри с упорством оленя цеплялся за свою смертную оболочку, он отказывался отринуть собственные чувства. Пусть с каждым днём ему было всё труднее и труднее отрицать свою новую сущность, пусть с каждым прожитым днём он терял былую человечность — он отказывался сдаваться. Разве само Время не обладает абсолютной властью над всем, даже над самим собой? Разве Смерти может быть чуждо человеческое, если когда-то она была человеком?       В любом случае, Гарри нашёл способ не потерять себя. Весьма тривиальный способ. Он часто посещал миры в своей смертной, человеческой оболочке. Пытался жить, и даже возвращался во времени в себя из прошлого, чтобы снова прожить свою жизнь, только изменить в ней все, что только можно. Благо, под его рукой всегда были множество веток, которые он сам же и создавал, избегая парадоксов.       Он даже создавал свои миры, впрочем, он быстро осознал, что это только все дальше отдаляет его человеческую суть. Безусловно, обладать абсолютным бессмертием и абсолютной властью было невероятно прекрасно. Гарри больше не приходилось бояться смерти, ведь он сам был ею; ему не приходилось бояться неизбежности судьбы, ведь он сам творил ее; ему больше не приходилось барахтаться в неизвестности, словно слепому кутенку, ведь ему было известно все наперед, задолго до того, как что-либо произойдет. Даже отсутствие многих человеческих чувств стало для него настоящей отрадой, что раз и навсегда избавило его от страданий, что они ему неизбежно причиняли, и все же, у такого могущества было много существенных минусов, которые было невозможно игнорировать. Гарри знал все — буквально все, что может произойти и не может. Он видел все ветки, миры, всю мультивселенную, словно был с нею единым организмом. Он ощущал течение времени, словно бескрайний океан, в котором он единственный, кто способен находится, словно рыба, управляющая его потоками. Поначалу, когда его человечность ещё не так заметно отриналась, его это мучило, пугало, беспокоило. Это было очень тревожным временем, и великолепным одновременно. Вся широта тех чувств завораживала и настораживала, и тогда Гарри-только-ставший-Временем даже не подозревал, что этот момент он запомнит навсегда, как самый невероятный проблеск жизни в его вечности.       Он видел, как его семья, близкие, друзья умирают в страшных муках, во сне, как их испытывает судьба, как они борются с неизбежностью, наступающей на их пятки. Он видел множество ответвлений, меняющихся судеб, разные времена, разные события, что так или иначе влияли на небезразличных ему людей. Смертных.       Среди них не было никого, кто мог разделить бы с ним вечность. Ещё, когда он только начал обуздывать свою силу, он лелеял слабую надежду на то, что эти силы помогут ему всё исправить, повернуть на нужный лад, но он быстро осознал, что это, так или иначе, оборачивается полным провалом. Да, он мог отмерять время по своему усмотрению, но влиять на то, что должно произойти он не мог, иначе был велик шанс создать временной парадокс, что мог уничтожить его в определенном измерении, и тогда он никак не сможет влиять на события в нем.       Но не это остановило его. Его остановил... Он сам. Точнее тот, кого он тогда знал, как Смотрящего. Именно он не позволял ему использовать свои способности для того, чтобы менять чьи-то судьбы по глупым прихотям его человеческой сути. Он помогал ему, он направлял его — себя самого, для того, чтобы Гарри не натворил всяких глупостей, которые могли дорого обойтись всему мирозданию.       Когда Гарри освоился со своими способностями, относительно принял свою новую суть, ему впервые открылась истина, скрытая от него им самим. Смотрящий — это он сам. Уже сформированное воплощение Времени, потерявшее свою человеческую суть, но, судя по всему, не до конца отринувшее свое смертное прошлое. Иначе какой смысл был вмешиваться в свою собственную жизнь, если даже без его вмешательства Гарри пришел бы к тому же результату? Другой он сгладил углы, чтобы всё прошло для него самого более мягко. Расчистил путь, тяжёлую извилистую дорогу, и выровнял ее, убрав всё неровности, о которые он мог запнуться. Гарри был ему — точнее себе, искренне благодарен. Ведь иначе он бы точно сорвался, и побежал потакать своей импульсивности, что в его нынешнем положении могла привести к коллапсу мультивселенной, а это, мягко говоря, не то, что является его задачей.       Уже с притупленными чувствами, более менее осознав самого себя, свою новую сущность, Гарри решил спуститься в Архей, используя свою смертную оболочку. Ему хотелось узнать побольше о смертном эльфе, выбранном проводнике Начала, Тадмавриэле. Вот только подобраться к нему было не так просто. Тадмавриэль ненавидел работать с людьми, и терпел лишь одного, и то, лишь из-за его пользы — Лукия.       Чтобы избранник Начала заинтересовался им, Гарри состряпал достаточно простую легенду: обычный эльф по имени Араунель, что занимался разными исследованиями, приехал из Белегоста в Гланимор, чтобы обсудить будущее открытие с главным учёным эльфийской расы. Пришлось, конечно, внушить большей части Белегоста о его существовании, но с его новыми способностями это было также просто, как и щёлкать пальцами. Влиять на самого Тадмавриэля напрямую он не решился: вокруг него буквально физически ощущалось незримое присутствие Междумирки, которой вряд-ли понравится такое воздействие на ее смертного проводника.       Встреча с Тадмавриэлем Гарри разочаровала. Он уже не в первый раз сталкивался с такими людьми, и ещё в своей смертной жизни убедился в их гнилой сути. Он не понимал выбор Междумирки, неужели она не понимала, к чему Тадмавриэля приведут его амбиции, высокомерие и эго? Впрочем, это было не его дело. Его задача лишь наблюдать, и следить за порядком в мультивселенной. И все же Архей его заинтересовал. Гарри решил, что будет иногда заглядывать сюда.       Спустя большой промежуток времени (который Гарри большим не показался, и все же...), он вернулся в Архей, вновь почувствовав влияние силы Междумирки. Она дала свою силу сыну Тадмавриэля, Эграсселю, поняв, что её предыдущий избранник не справляется с возложенными на него обязанностями, и обезумел от горя. В какой-то степени Гарри его понимал, ведь когда погиб самый дорогой и близкий ему человек, а именно Сириус, он также долго не мог прийти в себя, и иногда даже сходил с ума от потери. И все же, Тадмавриэль уже и до этого был не совсем адекватен, а после такого потрясения он и вовсе перестал видеть границы. Гарри с самого начала подозревал, что к этому все и придет.       Эграссель, в отличие от своего отца, ответственно распоряжался даром Начала. Удивительно, как у Тадмавриэля мог быть такой порядочный сын. Гарри проникся к нему уважением, когда увидел, как сильно тот старается распространить свет Начала по мультивселенной, и изредка помогал новому проводнику.       Эграссель был одним из немногих, в действительности порядочных избранников одной из Междумирцев, которых Гарри знал. Эграссель был далеко не вторым, и даже не третьим проводником. Междумирцы и раньше давали смертным возможность стать каналом между ними, и другими смертными. Одними из немногих, кто в действительности отнёсся к этому дару с ответственностью, были Айвен Веллер, Ллойд Монтгомери Гармадон, Ахиллеан Несторис, Рейн Винтер и, теперь уже Эграссель также мог с гордостью пополнить этот список.       Эграссель поделился с силой Начала со своими самыми близкими друзьями, приближенными — Лололошкой, Вальдхаром, Гуах'ткш'кхтаром, Туилин, Нардушем, Фалиндой, Ингвариусом и Руарком. В конечном итоге они все вместе несли свет Начала другим мирам, но больше всех остальных для Гарри выделился Лололошка. Полукровный эльф, Глассгарфец, что в своих знаниях даже превосходил многих других эльфов, что для человека, пусть и на половину — большое достижение. Он изучал свойства и возможности крови Начала, в чем достиг невероятных успехов. Он сумел создать портал в другие реальности. До этого момента Гарри считал, что никто из смертных не сумеет создать нечто подобное, но Первые... Первые не были простыми смертными. Главные мозги всего нонета — Эграссель, Лололошка и Гуах'ткш'кхтар создавали невероятное с помощью крови Начала. И это впечатляло. Гарри одолевала настольгия каждый раз, когда он смотрел на «Первых», он вспоминал Рона и Гермиону, а также членов Отряда Дамблдора. А ещё ему хотелось узнать больше о том, какую все же историю они сотворят. Вмешиваться в дела Междумирцев он не мог — они были гораздо могущественнее него, и не позволят ему вершить судьбы их проводников, и все же... У Смотрящего были свои способы узнавать то будущее, в которое он не способен заглянуть.              Подружиться с Эграсселем, который мог радушно общаться с представителями любых рас оказалось до смешного просто — тот достаточно легко принял полукровного эльфа-ученого по имени Гарри в число своих приближенных, но Первые отнеслись к новому другу осторожно. Гарри не стремился получить кровь Начала, ведь понимал, что Междумирка, стоит ей обратить внимание на нового будущего брата «Эграссы» сразу же опознает в нем Смотрящего, с которым у нее были довольно... Натянутые взаимоотношения. Поэтому Гарри как мог отговаривался от получения искры. Все же кровь Междумирки в любом случае не приживется в нем, поэтому смысла в этом особо-то и не было.       — Гарри? — Позвал его Эграсса, именно в тот самый момент, когда ему было нужно срочно отлучиться, но... Уничтоженный кем-то мир может и подождать, все же должны же у него быть хоть какие-то преференции, иначе на кой он само Время? Время не опаздывает, оно просто выбирает удобный момент для эффектного появления.       — Да, Эграсса, что-то случилось? — Крикнул Гарри, и резко вскочил из-за стола и задел пергаменты, которые тут же разлетелись в разные стороны.       Эграссель забежал в комнату. Он выглядел взволнованным. Глаза лихорадочно блестели, а улыбка на лице была невероятно счастливой.       — Я понял как создать маски! — Заявил он.       Гарри замешкался. Он вроде как в создании масок не участвовал, это Ло и Эграсса всё копошились и искали наилучший способ сохранять лишнюю энергию при переходах.       — А я тут причем? — Ошарашенно выпалил он.       — Ты — первый испытуемый, — ухмыльнулся Эграссель.       — Чего?! — Возмутился Гарри. — Почему не Вальд?       — Потому что он опять напивается в таверне Фраганты.       — Ну ладно, тогда пусть испытывает Лололошка, или кто-нибудь ещё, почему сразу я?       — Потому что Ло сейчас налаживает контакт с Крестоносцами, Гуах опять убежал в другой мир с кем-то сражаться, Нардуш занят устранением эпидемии в Фидвортафе, Туилин опять ушла в свою реальность, как и Фалинда, Руарк занимается эксперементальным артефактом, который с очередной вылазки принес Альмарез, а Инг как обычно пытается договориться с Ястребами в горах Ингинтафа.       Инг, он же Ингвариус — сирота, выросший в горах Ингинтафа. Во время эпидемии среди эльфов его родители вместе с ним ушли в горы, они пытались добраться до новой общины, до которой, по слухам, эпидемия ещё не добралась, используя короткий, но самый небезопасный путь. Ястребы, заметив их, быстро убили, но Ингвариусу благодаря тому, что на тот момент он был маленьким и ещё не совсем высоким сумел спастись. Он долгое время жил в том опасном месте, где кровожадные ястребы не прочь полакомиться эльфийским мясом. Из-за эпидемии никому не было дело до пропавших жителей, а потому Ингвариусу приходилось слоняться в горах несколько лет. Когда эпидемия закончилась, на него наткнулись охотники из людей, которые вывели его в Гланимор. Несмотря на все тяготы, что подбрасывала ему жизнь, он выжил, и стал настоящим экспертом по горам Ингинтафа. Назвал себя в честь этих самых гор, так как не помнил имени, что дали ему родители. Когда охотники привели его в Гланимор, он случайно столкнулся с Эграсселем, пока шатался по рынку. Они быстро подружились, после чего Эграссель ни с того ни с сего предложил ему присоединиться к Первым. Ингвариус — единственный, кого эльфы не бояться посылать на переговоры с Ястребами. Уже не первый век пытается придти с ними к консенсусу. Известный эльфийский дипломат, который так и не смог уломать Ястребов на договор о взаимной неприкосновенности, хоть и постоянно пытается. Первые над его походами к Ястребам вечно стебуться, уже зная, что он опять вернётся без какого-либо результата.       — У этих все стабильно. — Проворчал Гарри, скрывая улыбку. — Но ты забываешь одну вещь, — Гарри махнул рукой в сторону, — я не мироходец. Я не смогу испытать маску.       Эграссель кровожадно улыбнулся, словно только и ждал этого ответа.       — А это как раз повод, чтобы им стать. Ну пожааалуйста, Гааарриии... — Поняв, что увещевания на друга не подействуют, Эграссель показательно обиженно сделал резкий, затяжной выдох через ноздри. Для пущей зрелищности не хватало только того, чтобы он топнул ногой, и тогда Гарри бы точно не удержал смех. — Ну почему же ты постоянно отказываешься? В чем твоя проблема? Получение искры — процесс безболезненный, а от нее ты получишь множество преимуществ! Я не понимаю, почему ты каждый раз отказываешься.       Гарри откинулся на стуле и заложил руки под голову, начав раскачиваться.       — Во-первых мне не особо то и нужна искра. Во-вторых я не хочу стать жертвой ваших с Ло и Гуахом экспериментов, как Вальд.       — Только из-за этого? Обещаю, если ты согласишься, то мы продолжим издеваться только над Вальдом. — Эграссель сел на стол и со скукой начал разглядывать валяющиеся по всюду свитки.       — Не только, — вздохнул Гарри. — Я просто... Не знаю. Я, конечно, могу попробовать, — с сомнением продолжил он, — но все же, я не уверен в том, что хочу этого.       На самом деле, Гарри очень хотел стать братом Эграсселя, Лололошки, Гуах'ткш'кхтара, Вальдхара, Туилин, Нардуша, Фалинды, Ингвариуса и Руарка, но понимал, что вряд-ли Началу понравится его вмешательство. Однако, возможно, если все же поговорить с Первой Матерью с глазу на глаз, как когда-то ему довелось поговорить с Первым Мастером Кружитцу... Возможно, она поймёт его желание просто побыть рядом с новообретенными друзьями. Возможно, она поверит ему, что он не решил таким образом навредить ее смертному проводнику, и через него ей самой.       В итоге, Гарри согласился на безумную авантюру Эграсселя, и пришел напрямую говорить с Матерью. Оказавшись перед ней, в пустоте, он принял свой настоящий облик. Он решил, что сразу лучше объяснить всё без глупых игр в смертного, нежели пытаться её обдурить.       — Время. — Слегка удивлённо произнесла Первая Мать.       — Начало, — уважительно кивнул Гарри, — я пришёл, чтобы просить твою кровь.       На несколько минут воцарилась тишина, и тут же прервалась её тихим смешком.       — Удивил. Зачем тебе моя кровь?       — Ваш смертный проводник... Мы друзья. — Лаконично ответил он, уже морально готовя себя к отказу. Впервые с тех пор, как он перестал быть смертным, он испытывал такой трепет перед кем-то. Что-ж, недооценивать Междумирцев — большая ошибка. Даже если они практически не показываются, это ещё не значит, что по их воле вселенная не может внезапно схлопнуться, словно карточный домик. — Я хочу стать им братом. — Добавил Гарри.       — Хорошо, — внезапно, как-то слишком легко согласилась Междумирка. — Но, я надеюсь что ты понимаешь, что мне не особо нравится твое участие в их делах. — Произнесла она с невысказанной угрозой, повисшей в воздухе.       — Я... Понимаю. — Напряжённо ответил Гарри. Впервые на него действовало давление чужой ауры. Все же, Междумирцы не просто так читаются самыми могущественными существами.       Не дождавшись ответа, он подумывал уйти, как ему в спину резко ударил яркий золотой луч, сотканный из света... Нет, крови Первой Матери. На какой-то миг он ощутил жуткую боль, охватившую его оболочку. Его плащ вспыхнул пламенем, и тут же погас. Все закончилось. Подняв голову, он увидел склонившегося над ним Эграсселя. Посмотрев на свои руки, он облегчённо выдохнул — он находился в своем смертном теле. Его кожа выглядела слегка обгоревшей, что явно вызвало беспокойство у Эграссы. Неожиданно, повернувшись он столкнулся взглядом с Лололошкой, что сосредоточенно, безо всяких эмоций смотрел на него в ответ. Видимо, Ло опять погрузился в себя — это было его известным выражением лица, буквально говорившем что он в очередной раз выпал из реальности, из-за чего его постоянно подкалывали братья. Но, сейчас, кажется, все его мысли были заняты не масками, а им, Гарри... Чёрт, кажется он влип. Спасибо, «мама», подсобила... Нет, он конечно мог внушить им нужные ему воспоминания, но злить Начало раньше времени как-то не хотелось.       — Итак, ты будешь объясняться? — Как-то слишком спокойно, флегматично спросил его Лололошка.       — Я не особо понравился Матери. — Криво ухмыльнулся Гарри. Эграссель нахмурился, внимательно осматривая ожоги.       — Что она сделала? — Тоном, не предвещавшим ничего хорошего для Первой Матери спросил Эграссель. Он редко показывал своё недовольство кому бы то ни было, что говорило, что стоит ему услышать сейчас ответ, который его не устроит, он тут же пойдёт разбираться с Началом.       — Ничего такого, из-за чего тебе бы стоило беспокоиться. Я просто не понравился ей. — Уклончиво ответил Гарри.       Лололошка и Эграссель переглянулись тем самым взглядом, который другим редко доводилось видеть. И когда они были в таком состоянии, то виновнику их неудовольствия лучше бежать на другой конец мультивселенной. Если, конечно, успеет.       — Послушайте, ничего такого не произошло! — Твёрдо заявил Гарри, поднявшись с земли. — Просто моё тело с трудом «приняло» искру. Такое бывает. Я слишком часто взаимодействовал с антискинтом, что отрицательно повлияло на соприкосновение с силой Матери.       Он видел по глазам друзей, что те не убеждены его доводами, но не собирались продолжать разговор, видя его воинственный настрой.       На удивление, Первые стали ему кем-то вроде Сириуса, Рона и Гермионы — они заменили ему семью. Пусть они и были существами разных рас, пусть они жили в разных мирах, но они оставались близкими людьми, странной, но такой близкой семьёй. В них, в конце-концов текла одна кровь. И Гарри теперь тоже был частью этой семьи. Семьи большой, разношёрстной и дружной, повязанной кровью и даром самого Начала.       Гарри сблизился со всеми достаточно сильно.       Эграссель разумеется, был связующим звеном среди всех Первых. Невероятно умный, но в то же время добрый и справедливый эльф, признанный проводник Начала.       Лололошка, авантюрист и исследователь, готовый простоять вниз головой над своими бумажками сутками, и внезапно сорваться в неизвестность, без капли информации и вооружения, с одним лишь железным мечом за спиной.       Вальдхар, тот ещё заядлый алкаш, любитель напиться в хлам, готов сутками жадно хлестать из бутылки очередную дрянь из любой первопопавшейся таверны. Но, несмотря на этот существенный недостаток, компанейный, хоть и глупый товарищ, всегда готовый ввязаться в любую сумасбродную авантюру, из которых, на свое удивление, весь сброд Первых вытаскивал именно Гарри.       Гуах'ткш'кхтар, воинственный Багрянник, превосходный мечник и верный товарищ, которому во время битвы всегда можно доверить свою спину. Тоже не прочь немного подбухнуть, хоть и не до такой степени, как Вальдхар. В основном, именно Вальд его и затаскивает напиваться. Впрочем, в отличие от своего частого собутыльника, Гуах — гений, каких поискать. Любитель создавать что-то новое. Зачастую, что-то изобретает он именно с Лололошкой.       Туилин, любительница путешествовать по мирам, изучать чужие культуры, после чего вести свои записи о других мирах в разных реальностях. Типичная высокомерная эльфийка, чье хобби — устраивать перепалки вместе с Вальдом, после которых, если они заходят слишком далеко, их разнимает Нардуш.       Нардуш же был единственным лекарем в их разношёрстной компании, к тому же невероятно талантливым и известным во всем Архее и даже за его пределами. А также он был тем, к кому Первые обращались слишком часто, из-за своей чрезмерной любви к приключениям. В особенности часто к нему попадали Ло и Гуах. Один в очередном своем приключении умудрялся оказываться на грани жизни и смерти, а другой постоянно не вылезал из кровавых бойнь, после которых его достаточно долго приходилось латать. Пока на Ло все заживало, как на собаке, Гуах достаточно долго валялся в вотчине Нардуша.       Фалинда же просто «правила» своим миром в другой реальности. Также, кроме этого, она была превосходным поваром, чью стряпню Первые просто обожали. Даже Гарри оценил ее навыки, которые даже превосходили талант миссис Уизли. В особенности Гарри любил пирог с патокой, который Фалинда часто делала персонально для него.       Ингвариус был знатаком гор Ингинтафа и неплохим дипломатом, пусть и уже которое столетие достигал провалов в переговорах с Ястребами. Инг был, пожалуй, менее высокомерным эльфом, чем Туилин, но все же, часто эта эльфийская надменность проскальзывала в нем при разговоре с другими расами. Гарри иногда часто недоумевал, откуда эта характерная черта у него, он же вырос в горах! Это что, базовая настройка у всех эльфов? Эграссель что, был бракованным?       Руарк же был превосходным артефактором и кузнецом, который обожал создавать зачарованные предметы из редких материалов, которые ему приносили другие Первые и знакомые люди. Его главное отличие от других своих сородичей Дворфов это хорошие отношения с людьми. Он один из тех Первых, кто с недовольством покидает Архей, и любит часами сидеть в своей мастерской. Если его оттуда не выгнать, он месяц просидит там без еды и воды, но разберёт очередной артефакт на металлолом, а потом снова соберёт его как ни в чем не бывало, как будто только что не полностью разобрал его на материалы.       Иногда Гарри в действительности сожалел, что не мог рассказать Первым правду о себе. Не мог рассказать о своем родном мире, Синвейре, не мог рассказать о Хогвартсе и о том, что он само Время. К слову, будущий-он часто появлялся перед Первыми. Когда он в первый раз увидел себя, его чуть кондратий не хватил, а потом он как-то резко осознал, что уже знал об этом. Вот только его сильно злило, что другой он скрывал от него те аспекты будущего, что были связанны непосредственно с ним самим. Он даже не мог предвидеть своего собственного появления, банально потому что другой он пожелал это скрыть. Почему — Гарри не знал. И, наверное, не хотел знать. Видимо, так действительно нужно, пусть ему это и не совсем нравится.       Впрочем, он уже давно, ещё будучи смертным заметил за своим будущим-Я странности, которые было сложно объяснить... Почему-то другой он не мог говорить. Либо не хотел, Гарри не знал. А ещё от него исходили клубки дыма. Нет, Гарри, конечно, мог создавать похожие спецэффекты, но было не похоже, что другой он делал это намеренно. А ещё этот жуткий холод... На удивление, самому Гарри он был даже капельку приятен.       Впрочем, всё это не особо сильно терзало его, поэтому он просто наслаждался временем, которое проводил вместе с Первыми. Все же, как бы то ни было, с избранниками Начала скучно никогда не было. В особенности с Лололошкой. Что ни день — то очередное приключение. Чем-то даже напоминало его смертное «Я». Так уж повелось, что Гарри стал влипать в разного рода неприятности ещё в колыбели, а теперь, спустя миллионы лет развлекался вместе с Лололошкой, используя их совместный «уникальный» навык на всю катушку. Учитывая, что Ло — Первый, а сам Гарри — само Время, им не приходилось беспокоиться за собственные шкуры. Да и Гарри иногда заглядывал в будущие исходы их авантюр, и, учитывая их совместные способности и гениальность Ло, они практически всегда вылезали сухими из воды.       Счастье не продлилось долго. Зная выверты вредной мадам Судьбы, Гарри должен был знать, что все обернется именно так... Он знал. Но отчаянно боялся заглядывать в будущее Первых. Его предчувствие насчёт Тадмавриэля, мордредового ублюдка в очередной раз не ошиблось. Архей вместе с Эграсселем и его отцом пришлось запечатать. Гарри лично влил побольше своей силы в завесу. Душевное пустошение, что настигло его после, нельзя было описать словами. Тогда Первые рассорились, и спустя время разбрелись по разным реальностям. В этой же реальности остались только он и Лололошка. Но и тот со временем стал куда-то пропадать, и даже Гарри со своей силой не мог узнать, куда именно он уходит. Словно бы внезапно он стал недоступен для потоков Времени, словно бы он был частью крупномасштабного Временного парадокса, не позволяющего Гарри вмешиваться.       Даже в те редкие моменты, когда Лололошка становился снова обнаружимым для его силы, Гарри не удавалось поговорить с ним. Тот постоянно отмахивался от вопросов и просто уходил от ответа, зачастую игнорируя Гарри. Это раздражало. Гарри впервые, с тех пор, как перестал быть смертным, чувствовал такую беспомощность, такое бессилие, такой страх... Больше не было его семьи. Не было смешного Эграссы, напивающегося Вальда, грозного Гуаха, добродушного Нардуша, серьёзной Фалинды, высокомерной Туилин, надменного Ингвариуса и уставшего от всего Руарка.       Лололошка одновременно был, но и одновременно не был. С тех пор, как они запечатали Архей... Он изменился. В худшую сторону. И Гарри даже не знал, что лучше: его равнодушие и молчание, либо же обвинения в бездействии во время его отчаянных попыток спасти Эграссу. Тогда они все еле удержали Ло от того, чтобы он не разнёс весь Архей в щепки от горя. Отчасти Гарри мог его понять, ведь Эграссель был Лололошке чуть ли не родным братом. После случившегося с самым лучшим другом Ло отдалился от них всех. Тогда Вальдхар наговорил ему много неприятного, впрочем, как и все Первые друг-другу. Тихо стоя в сторонке и смотря на все это, Гарри не мог не думать о том, как же это все так получилось. Он не верил, что все действительно закончится так. Он не верил, что это конец для Первых. И все же, интуитивно он знал, что это все глупая ложь.       Он молчал, когда Лололошка обвинял его в трусости.       Он спокойно смотрел, как Лололошка прислонился к физическому воплощению печати, тихо пуская слезы.       Он молчал, когда Первые кричали друг на друга, срывая глотки от отчаяния.       Он безучастно наблюдал за тем, как Лололошка в очередной раз скрылся от потоков времени.       Он молчал, когда Лололошка в последнюю их встречу бросил в него свои очки. Он молчал даже тогда, когда они разбились, и острое стеклое впилось в его смертную плоть.       Он безучастно смотрел, как вокруг нового проводника Начала образовывается все больше временных парадоксов.       Он молчал, когда Первая Мать забрала у него искру.       Спустя миллионы лет он все также молчал, глядя на остывающий труп эльфа, что нёс свет другим реальностям.       Спустя миллионы лет он безучастно наблюдал за метающимся Первым по Пустоши, пытающимся добиться от него тех ответов, которые когда-то помнил сам.       Но Смотрящий уже слишком долго молчал.