Пистолет и чёрный клёш

— К вам посетитель, господин Мин. Я просил его подождать в вестибюле, но меня не послушались. В словах своего секретаря Юнги слышит осуждение, а ещё граничащее с отвращением презрение. Заявившийся гость Пак Гиёну не нравится: сладкая облепиха омеги сгущается и режет нос всплесками терпкого имбиря. — А ты почему ещё на работе? Время видел? Запах Гиёна мягчает. Парень улыбается смущённо. Озадаченность босса он интерпретирует как проявление заботы. — Да решил посидеть немного над презентацией, дома всё равно никто не ждёт. Юнги проглатывает намёк. Тысячный намёк с момента, как Гиёна взяли на вакантное место. В своих проявлениях омега очевидный до невозможности, его симпатию не считает разве что глухонемой, лишённый зрения, но пока заинтересованность подчинённого не приносит проблем, Юнги не станет думать над вопросом устранения мешающей переменной, хотя именно сегодня желание омеги выслужиться встаёт костью в горле: заехав пятничным вечером в опустевший офис на пять минут, помятый после кровавого рандеву на заброшенном складе в Гипмо, Юнги не ожидал столкнуться с жадным до каждой в нём детали секретарём. Альфа в целом ни с кем не ожидал столкнуться — даже с тем самым нахальным посетителем, чей Харлей мужчина заприметил ещё на парковке. — Если хочешь, мой водитель прямо сейчас доставит тебя на любой адрес. Не стоит переутомляться, Гиён. Не стоит видеть то, что видеть тебе не положено. — Всё в порядке, — пташкой щебечет омега, заправляя выбеленную прядь за ухо. — Я ещё немного поработаю. Юнги мысленно чёртыхается и крепче в кулаке сжимает снятый впопыхах пиджак. Альфа взмылен и на голове у него полный бардак. Какое счастье, что воспитание Пака не позволяет бесцеремонных вопросов. — Как давно он сидит? — кивает на дверь в свой кабинет. Лицо омеги хмурится. И нет, парень не мучается в попытке припомнить точное время, он удивлён такому корректному определению гендера. Он. Почему не она? Юнги знает этого человека? — Минут сорок. Вы меня простите, но кофе и чай такой невеже, назвавшей меня деткой и не соизволившей даже поздороваться, я предлагать не стал. Альфа незаметно дёргает уголком губ: действительно, в его стиле. — Всё в порядке, Гиён, — бросает на пути к кабинету, надеясь, что внимательный Пак не углядел алую каплю на его правом манжете. Чёрная смородина. Буквально с порога в нос въедается душистый аккорд спелой ягоды и влажных после дождя листьев кустарника. Свежо. Пряно. С терпкой горчинкой в послевкусии на кончике языке. Нормы морали визитёру не писаны: парень невоспитанно благоухает природным естеством, помечая своим запахом каждый квадратный сантиметр чужой частной собственности. Юнги бы рыкнуть, да за шкирку встряхнуть, но он лишь хмыкает и жадно втягивает воздух. В кабинете до неприличия интимно: панорамные окна прикрыты жалюзи, а источником света выступает лишь лампа на рабочем столе, тёплым рыжим превращающая хвойные панели в вымазанный мёдом изумруд. Кожаное кресло не за столом, а перед ним — повёрнуто спинкой, пряча гостя, нахально чувствующего себя как дома. — Как ты узнал, что я приеду в офис? — У меня доступ к GPS-трекерам в твоей машине: если захочу, буду знать о каждом твоём передвижении, о каждой точке, куда ты проложишь маршрут. — Как давно? — звучит без единого намёка на удивление, Юнги даже не пытается играть озадаченность. — Пару месяцев назад, когда мы трахались в твоей машине, а после ты вышел в киоск за сигаретами. Альфа поджимает губы, невольно позволяя терпкому запаху проржавевшего железа сгуститься чем-то сладким: человека, олицетворяющего слово контроль, почему-то будоражит факт собственной уязвимости перед этим омегой. Омегой. Противоречивым, нетипичным, не вписывающимся ни в один сабгендерный стереотип. Омегой, по кому другие омеги постыдно текут, стоит лишь обольстительно улыбнуться. Этот парень гоняет на байках и носит кожу; он двумя ударами укладывает противника на лопатки и тянет по две пачки крепких сигарет каждый день. Тёмные миндалевидные глаза, высокие скулы, острая челюсть. До невозможности длинные ноги и прорезающий смуглую кожу на горле хрящ кадыка. Ветер в растрёпанных шоколадных волосах и тату-машинка в тонких, увешанным объёмными кольцами пальцах. Чон Хосок — омега, способный любого альфу поставить на колени, и Мин Юнги не исключение. Они познакомились год назад: после очередных разборок Юнги на кипящем адреналине завалился в первый попавшийся на карте бар с целью хоть немного расслабиться. Снял в тот вечер мужчина не только стресс, но и безумно горячего омегу, который затолкал его в кабинку туалета и сделал горловой. Юнги не запомнил локацию, не запомнил свой напиток за барной стойкой, не запомнил даже, что кончил через позорные три минуты минета, но запомнил горящий похотью блядский взгляд исподлобья и родинку на верхней губе. Он думал. На не прекращающем работать проекторе прокручивал рваными флешбэками сцены в грязном туалете. Сепия. Эффект старой плёнки. Смазанные куски воспоминаний под пьяным неоном взрывающихся в мозгу лампочек. Ухмылка. Блестящий в слюне и сперме высунутый язык. Поплывший зрачок и пятна жёлтого света в тёмных осоловевших глазах. Юнги думал о нём, когда ложился спать и когда вместе с членом поднимался по утрам; думал, когда днём сидел в офисе, а с наступлением сумерек на заброшенных складах и парковках раскрашивал в кровь чужие лица. В гон он драл омегу и на смазливом раскрасневшемся лице рисовал натёршие мозоль на сетчатке глаза острые черты. Мин сдался. По истории навигатора приехал в тот самый бар — безуспешно. Неудача повторилась, а после альфа натравил своих ищеек найти след неуловимого омеги. Шли недели, а помощники, боясь получить нагоняй, изо дня в день с опущенной головой приходили с нулевым результатом. Юнги хотел было плюнуть, хотел этого чертёнка со злосчастной родинкой послать в далёкое пешее, но поздно вечером со скрытого номера он получил недвусмысленный маячок — получил и уже спустя полчаса ужесточил требования, приказывая своим людям наглеца, посмевшего бросить ему вызов, из-под земли достать. Пытаешься найти меня, потому что не можешь забыть, как потрясающе я тебе отсосал? Юнги злился. Срывался на подчинённых, срывался на любовниках, срывался на партнёрах по боксу в тренировочном зале. Когда позвонил Намджун и сообщил, что поймали беглеца с их партией кокса, Юнги превратил неугодного альфу в шмоток кровавого мяса, вымазывая его потрохами потрескавшийся в ангаре бетон. Намджун взбунтовался. Наорал и попытался приструнить феромонами, но терпкая ржавчина пропитала каждую молекулу спёртого воздуха, не позволяя противоборствующему альфе одержать верх. Неделя. Две. Три. Омегу не удавалось найти. Всё, что у Юнги было, расплывчатое изображение с камер наблюдения в том самом баре. Призрачная тень до боли въевшегося в сознание образа. Обезумевший, голодный похотью и злостью, Мин передёргивал на сраные пиксели, на красное пятно приоткрытых блядских губ. Так сильно хочешь меня? — с нового номера, когда безуспешные поиски длились уже месяц, когда Юнги не мог есть и спать, не мог работать и заниматься реальным сексом хоть с кем-то. Альфа был на пределе, натянут как струна, которая вот-вот порвётся. Он снова сдался — отослал постыдное и капитулирующее да в ответ на провокацию. Тишина целые сутки. Невыносимая, мучительная, кислотой разъедающая нервные клетки. Каждая минута в ожидании писка телефона по ниточке распускала трещащую по швам адекватность. Юнги не поехал в офис, но три часа к ряду боксировал, противника угрожая переделать в кровавый стейк минимальной прожарки. Вечером бар. Щедрая порция алкоголя. Снова кабинка туалета и снова глубокий горловой. Юнги на рандомного омегу даже не смотрел — он всё тот же старый порнушный фильм видел под закрытыми веками. Пальцы до боли тянули волосы. Бёдра толкались, а несдержанные хрипы застревали в глотке. Юнги кончил, но удовлетворения не получил. Зато получил смс с датой и местом встречи. Хосок манипулятор. Он всегда добивается своего. Не умоляет, а вот других умолять заставляет. Юнги полагал, будто сам выцепил омегу, но это именно Хосок из десятков загазевших в баре альф остановил свой выбор на Юнги и позволил приблизиться. Он тугой узел завязал на крепкой мужской шее и по сей день умело за ниточки тянет. Понимает, что Юнги повяз, понимает, что одно его слово — и альфа любому голыми руками глотку вырвет. Агрессивный. Необузданный. Дикий. Терпкий запах железа на языке на послевкусии как горячая кровь. Осознание власти над таким вставляет как наркотик. — Зачем ты здесь? — Юнги бросает пиджак на кожаный диван у стены и подходит ближе. Он не видит омегу, но надышаться его смородиной не может. — Соскучился, — усмешкой произносится в ответ. — Не паясничай. У меня нет времени на прелюдии. — Не веришь, значит? Не верит. Юнги принял свою сумасшедшую влюблённость, свою зависимость, ставшую уязвимостью, но альфа понимает: Хосок не испытывает и половины. — Ты мог приехать ко мне домой. — Твой сейф со сладостями находится именно в офисе. Мин переводит взгляд на стеллаж у окна и наблюдает приоткрытую стальную дверцу. — Зачем? — озадаченно, но не настороженно; низкий грубый голос не теряет твёрдости. Хосока непоколебимость чужого спокойствия тёплыми пальцами внизу живота ласкает. Парень разворачивается на кресле, заблаговременно зная, какую эмоцию сейчас прочитает в тёмных лисьих глазах. Юбка. Под накинутой на футболку кожанкой нет ничего, кроме ситцевой мини. Чёрный клёш, что мягкими воланами облизывает смуглую кожу нахально разведённых бёдер. Ботинки на платформе. Овальные солнцезащитные очки на переносице, а в правой руке Беретта Юнги, без спроса взятая из сейфа. — Что это значит? — на выдохе, хрипло и наконец-то растерянно. Язык к нёбу прилипает, а волна липкого жара обдаёт всё тело с головы до ног. Юнги не может оторвать взгляд. Не может перестать пялиться на гладкие ляжки и клочок клиньевой ткани, цензурно упавший между ними. Нравится. Загустевший запах ржавчины сдаёт альфу с потрохами. — Что бы ни значило, ты это явно одобряешь. — Хосок… Предупреждает. Просит с ним не играть. Жаль, но ощетинившаяся шёрстка омегу лишь сильнее забавляет. Склонив голову к плечу, парень лениво потирает большим пальцем рукоятку пистолета. — Подойди. — Хосок… — уже шатко, на периферии между необходимостью оставаться хладнокровным и желанием поддаться. Омега снимает очки и вешает на горловину футболки. Тёплый шоколад радужки бликует озорством беснующихся чертят. — Я ведь могу и заставить. Дуло Беретты направляется прямо на Юнги. — Брось. Ты даже пользоваться им не умеешь. Вместо ответа Хосок вынимает магазин, в кулаке пересчитывает патроны, чёткими вымеренными движениями вставляет их обратно и перезаряжает пушку. — Уверен? Уголок чужих губ трогает усмешка. — И что же ты намереваешься заставить меня сделать под угрозой схлопотать пулю? Карие глаза сужаются. Глянцевый ствол Беретты незатейливо проскальзывает по обнажённому загорелому бедру. — Заглянуть мне под юбку. Юнги клянётся, что его член дёрнулся. Это не в духе Хосока. Максимум омеги — соблазнительные скини или шорты до середины бедра. В нём нет феминности, нет заложенного сабгендером желания казаться маленьким и хрупким, нет стремления к помпезному изяществу, как у того же Гиёна, гладящего блузы и ежеминутно поправляющего причёску волосок к волоску. Драные джинсы, безразмерные спортивки, растянутые майки или оверсайз футболки. Бусики заменяют цепи, лоферы и туфли — ботинки на платформе. Хосок носит горьковатый цитрусовый парфюм и похабно толкается языком в щёку, с чавканьем перекатывая жвачку. Он соблазняет не нежностью, а дерзостью. Ухмылками, прищуром шоколадных глаз, тонкими пальцами, пытливо гуляющими по собственному телу. Если Чон кого-то хочет, он не станет подбирать наряд и милашничать с эгьё — он подойдёт к выбранной жертве и нахально засунет в её рот свой язык. Юбки и Хосок — антонимы. Диссонанс. Противоречие. Радикальная несвойственность. Юбка на Хосоке что-то невозможно горячее. Альфа подходит к развалившемуся в кресле парню и нависает, тяжёлым взглядом изучая растёкшееся в самодовольстве лицо. Чон поднимает руку и приставляет дуло пистолета к обтянутому белой рубашкой животу. — А теперь опустись. Юнги послушно падает на колени. Падает и моментально умирает, когда стройные подтянутые ноги оказываются прямо перед его глазами. Мужчина не знает, чего ему хочется больше: оставить на мягкой бронзе поцелуй или взгрызться в край чёрного клина зубами. Крупные ладони ложатся на икры, но Хосок неодобрительно качает головой. — Я не разрешал. Запах альфы густеет, вязкими клубками заползает в лёгкие. Мужчина смотрит голодно и раздражённо. — Ты разве не этого хочешь? — Я хочу, чтобы ты меня слушался. Хосок отрывается от спинки и подаётся ближе. Свободной от пистолета рукой обхватывает Юнги за подбородок и жадно втягивает воздух: раскалённый на жаре метал, дорожная пыль, солоноватый пот, едкая нота бензина и приторная сладость тлеющей плоти. — Кто был на этот раз? — Один из наших. Он сливал клиентскую базу конкурентам. Омега знает, чем на самом деле занимается Юнги. Знает, что юридическая конторка это лишь прикрытие — прикрытие собственного грязного следа. Юнги не один год варится в криминале, не один год человеческую жизнь ради выгоды и процветания подпольного конгломерата стирает в порошок. Острый ум, хладнокровие, целеустремлённость — рецепт коктейля, чтобы стать неуязвимым. Холёного, педантичного, с иголочки одетого адвоката никто не уличит в нарушении закона. Утром чашка кофе и британский философ в твёрдом переплёте, а вечером застилающий глаза пот и вырванные глазницы между пальцами. Руки Юнги по локоть в крови. Его запах — продолжение хищной безжалостной натуры. Нет барьеров. Нет преград. Нет переменной, которую не удалось бы устранить. Юнги боятся. Юнги уважают. Перед Юнги на задних лапках другие альфы преданно скулят — сам же Мин скулит перед Хосоком. Омега холодной сталью пистолета проводит по чужой щеке. — У тебя кровь. Мужчина выдыхает рвано и языком скользит по приоткрытым губам. — Не могу удержаться: люблю, когда под пальцами липко и влажно. И это влажно сейчас образуется у Чона между ног первыми каплями выступившей смазки. Парень сглатывает и пистолетом по лицу напротив ниже ведёт. Обводит острую скулу и непрерывной линией к губам подбирается, пухлую нижнюю небрежно оттягивая. Юнги под заряженной Береттой как загипнотизированный. Пытливого взгляда не сводит, пытаясь чужие действия предугадать. Томится в предвкушении. Ожидает команды. Немного давления, и альфа послушно приоткрывает рот, позволяя скользнуть пистолетом между своими губами. Глаза Хосока начинают масляно блестеть. В душистую смородину кидают ложку сахара, а тот на медленном огне плавится, уваривая ягоду в тягучем сиропе. Омеге нравится, что он видит. Нравится, каким тугим кольцом чужие губы обнимают стальной ствол; нравится душная ржавчина, закупоривающая лёгкие; нравится покорность в чёрных узких глазах. Сидящая в собственных руках власть нравится — одно нажатие большого пальца на курок, и мозги Юнги вылетят красным фонтаном. Хосок задумывался, почему именно он, почему скала по имени Мин Юнги только рядом с ним рассыпается в мелкую крошку. Такие не прогибаются. Таких сломать невозможно. А Хосок ломает. Из раза в раз опускает под подошву своих шипованных берцев, с удовольствием наблюдая плещущееся благоговение в пьяных глазах. И омеге не надоедает. Новый раунд — новая эмоция, яркой бусиной нанизываемая на дофаминовый браслет. С Юнги ты будто мчишь по пустой трассе на полной скорости без тормозов и не видишь конца асфальтовой ленты. Не видишь финала вашей истории, потому что из скольких бы боёв ты ни вышел победителем, выиграть войну тебе всё равно не удастся: этот альфа всегда будет сильнее. Копилка Хосока изобилует трофеями, но ни с одним партнёром, затягивая на его горле тугой поводок, омега прежде не чувствовал себя защищённо, не чувствовал, что он в принципе нуждаётся в этой самой защите. Не по мотивам сабгендера чрезмерно мужественный и независимый Хосок не привык светить слабыми точками, но рядом с Юнги ему почему-то хочется дать трещину, позволить себе быть той самой омежкой, нашедшей умиротворение и покой за каменной стеной своего партнёра. Юнги пробуждает в Хосоке хрупкость, которую, парень полагал, он с подростковых лет в себе похоронил. Тонкие пальцы сильнее за подбородок сжимают, чтобы пистолетом глубже толкнуться в податливый рот. Альфа не сопротивляется. Приопускает веки и плотнее смыкает губы вокруг влажного от слюны ствола. — Представляешь, что сосёшь мой член? — усмехается Чон, чувствуя, как тот самый член заинтересованно набухает под его юбкой, ведь сам парень представляет: сильные руки схватят за бёдра, притянут ближе, а голова нырнёт под клиньевые волны чёрного ситца. Омега хочет рот Юнги на себе. Хочет видеть, как мягкая ткань будет подниматься вместе с двигающейся под ней макушкой. Хочет широко раздвинуть ноги и толкаться, толкаться, толкаться… Смородина становится слаще. Хосок напрягает ягодицы, но не помогает — новая капля смазки всё равно впитывается в бельё. Парень с хлюпающим чпоком вынимает пистолет и по влажным губам альфы проводит большим пальцем. — Чего ты жаждешь прямо сейчас больше всего? — Забраться под подол твоей юбки. Омега подаётся ближе, вдыхает горьковатую смесь запахов у шеи и носом прижимается к острому контуру челюсти. Щекочет невесомым касанием, пока губы в невыносимой близости от чужих не начинают шептать: — Ради этого она и на мне. Действуй. Звук, издаваемый Юнги, походит на рык. У Чона мурашки, а ещё новая порция смазки между сжавшимися ягодицами. Он откидывается на кожаную спинку кресла, руку с пистолетом направляя альфе в плечо. Тот на оружие уже внимания не обращает. Сначала в шоколадные глаза, такие тёмные и масляно блестящие, а потом по прикрытой футболкой и курткой груди. Раскинутые по бёдрам складки альфа изучает с зацикленной педантичностью, голодным взглядом облизывая каждый сантиметр незатейливой вещицы. У Хосока невозможно красивые ноги. Длинные, стройные, с загорелой кожей цвета жжёного сахара, с аккуратными коленями и мягким рельефом подтянутых мышц. Юнги несмело касается щиколотки чуть выше края ботинок. Редкие волоски ему щекочут ладонь. Она тёплая, слегка огрубевшая, так приятно поглаживающая, что омега несдержанно щёку изнутри кусает. Мин замечает. Замечает и прижимается к колену губами, видя, как тонкие пальцы в ответ крепче сжимают пистолет. — Почему? — выдыхает так жарко, что мурашки на коже набухают. — Почему ты это делаешь? — Тебе разве не нравится? — Нравится. — Альфа поглаживающим движением перебирается на внешнюю сторону бедра. Кончиками пальцев поддевает край юбки, но дальше, будто издеваясь, не заходит. — Безумно нравится. — Тогда в чём проблема? — В тебе. В том, какой ты. — Думаешь, что знаешь меня? Знаешь, чего я на самом деле хочу? Ни черта он не знает, и его это беспокоит. Пугает до чёртиков. — Скажи мне. Просто скажи, и я всё сделаю. Хосок перехватывает чужую руку и силой заводит под юбку. — Это, Юнги. Я хочу, чтобы ты касался. Чтобы трогал. Дыхание альфы сбивается. Железо в его феромонах окисляется, терпкостью новообразовавшихся оксидов ударяя густым облаком в нос. Мин сжимает пальцы, подушечками белые отметины на смуглой коже оставляя, а Хосок стонет — позволяет крошечному звуку сорваться с приоткрытых губ. — Вот так. Продолжай. Широкая ладонь гладит. Нащупывает, надавливает. Выныривает из-под чёрного клина и вниз до голени ведёт. Огибает лодыжку в кольцо и отрывает ногу от пола. Хосок вздрагивает. Не моргая смотрит, как альфа склоняется и на слегка напряжённой икре оставляет поцелуй. Выше и выше. На коленке, на изгибе. Юнги закидывает ногу себе на плечо и прижимается губами к бедру. Прикусывает, исподлобья наблюдая, как парень от его ласки плавится, как чуть надламывается идеальная линия его бровей, когда язык медленно подбирается к кромке слегка задравшейся юбки. На вкус Хосок, как и на запах, — переспелая под лучами солнца смородина. Юнги пытливо исследует кожу влажными мазками. Слизывает испарину со следами природных феромонов: участок между ног наиболее пахуч. Альфа утыкается лицом в нежную мякоть бедра и вдыхает ошалело. Губы смыкаются, плотно обхватывают, подсасывают. Мужчина в теле под собой ощущает напряжение. Лёгкая волна дрожи, лишь усиливающая коктейль запахов. Хосок впивается в пистолет пальцами и охает глухо, когда на влажной карамели расцветает багровое пятно. Юнги знает это тело как картограф знает атлас. Изучил. На опыте каждую чувствительную точку красным маркером отметил. Бёдра — эрогенная зона омеги. Он плавится, когда целуют, когда подсасывают и вылизывают; плавится, когда зубы смыкаются в укусе, а пальцы сжимают до образования синяков. Хосок потечёт, даже если между ног всего лишь невесомо провести ладонью. Он и сейчас течёт: жжёный сахар в обычно душистой смородине выдаёт омегу с поличным. Горький шоколад глаз мазутным чёрным пятном заливается. Губы сжаты, но слишком плотно: омега пытается контролировать своё возбуждение — телесную негу этот парень укрощает с той же лёгкостью, с какой подчиняет любого альфу у своих ног. Юнги кончиком носа поддевает край юбки. Кончиком носа забирается под мягкую ситцевую ткань. Он так близко… Близко к очагу пышущего жара, близко к ароматной влажности омежьего естества. Был так близко, но стал так неправильно далеко: Мин возвращается ниже и оставляет поцелуй уже над правым коленом. Не издевается. Ничуть. Лишь хочет насладиться. Налакомиться. Взять от дозволенного максимум. Тело Хосока для Юнги зависимость, между этих стройных длинных ног альфа готов найти свою смерть, готов быть задушенным этой соблазнительной петлёй, в порыве страсти обвивающей его шею. Не издевается, но поднимает взгляд, когда виска касается дуло пистолета. — Не играй со мной, — предупреждает Чон. Покрасневшие влажные губы трогает хищная улыбка. Юнги высовывает язык, самым кончиком игриво обмазывая кожу на правом бедре. — Хочешь жестче? Тонкие пальцы вплетаются Мину в волосы на макушке — секундная нежность, сменяющаяся крепкой хваткой отросших прядок в кулаке. — Покажи, как сильно ты меня хочешь, альфа. Если Юнги получает приказ, он его выполняет. Жилистые руки подхватывают омегу под бёдрами и резко тянут на себя. Хосок проезжается затылком по кожаной спинке, едва ли успевая рукой вцепиться в подлокотник. Вместе со сделавшим кульбит сердцем в пляс отправляются и стайки бабочек внизу живота. Член дёргается под юбкой. Собравшейся под задницей и задравшейся юбкой. Теперь Юнги видит. Видит тонкую нить торчащего кружева. — Блять… — глухое и хриплое. Мужчина поддевает собравшийся подол, а там налитое возбуждение омеги чёрной паутинкой прикрывает резное полупрозрачное бельё. Потяжелевший, ставший удушающим запах альфы говорит куда красноречивее его потемневших глаз. — Ты играешь с огнём. Впервые за вечер в чужом голосе слышится угроза, то самое мигающее красным предупреждение, когда звериную сущность из последних сил ты держишь на замке. Юнги альфа, и у него есть потребности, есть пропитанные первобытными инстинктами сабгендера желания. Мужчина зачарованно касается кружевной каймы кончиками пальцев и издаёт низкое утробное рокотание, похожее на рык. Ноздри широко раздуваются, на щеках ходят желваки. Весь воздух в кабинете — тяжелая окись железа — сладковато-терпкая ржавчина, резкой концентрацией феромонов сгущающая слюну во рту и вызывающая першение в горле. Омега губами хватает воздух. Этими же губами он роняет низкий стон, когда Юнги утыкается лицом в обтянутый тонкими нитями трусов налитый пах. — Сожру тебя, — хрипит Мин, вжимаясь пальцами в смуглые бёдра, почти лежащие на его плечах. Горячий шёпот кожу щекочет, щекочет едва ли скрытый бельём чувствительный член. Юнги поверх кружева по стволу губами проводит. Находит влажно местечко у головки и слизывает с ткани солоновато-сладкую смазку. — Сними их, — то ли приказывает, то ли уже попросту просит омега. Под его ягодицами скользкая лужица на кожаной обивке, и ничего сильнее парень не хочет, чем чтобы Юнги высушил её языком. Большие пальцы забираются под нити на боках и тянут. Мучительно медленно по гладким бёдрам вниз, наблюдая, как по тёплой карамели крупные мурашки стелются. Хосок опускает взгляд. Под задранным подолом его помятой юбки теперь торчит вымазанный в предэякуляте член. Ствол толстый, с изгибом, с сеткой набухших вен. Непитично для омеги. Слишком много для омеги. Альфам такое не нравится: их раздутое эго ущемляется, а вот Юнги очень даже очарован. Он пропадает, когда Хосок длинными пальцами обхватывает сразу два стояка во время дрочки. Венка к венке. Головка к головке. Идеально потираются, доводя до исступления. У Юнги толще, но Хосоку нравится вырванное преимущество. Нравится, как сильно топорщатся брюки в паху Мина прямо сейчас. Вид партнёра — такой вид — альфу возбуждает до беспамятства. Трусики застревают на коленках. Юнги поднимает взгляд и читает очевидный вопрос. Омега предупреждающе поглаживает курок Беретты большим пальцем. — Прости, но не могу устоять. Хосок не успевает даже предположить, в чём проблема, как альфа в висящую между его ног ткань зарывается лицом. Зубами вгрызается, кусая и пожёвывая. Вдыхает жадно, о вымокшее в смазке кружево потираясь щекой. Напитывается ароматами. Носом всё глубже в чёрные складки под мурчащие рокочущие звуки. Блядство. Что сейчас творится — извращённое фетишистское блядство. У Чона дыхание сбивается. Потеют ладони, на висках испарина собирается. Жар сладким сиропом обливает его с головы до пят, возбуждение внизу живота в тугой узел завязывая. Между ног пульсирует. На обивку стекает новая порция смазки. — Перестань. Юнги не реагирует: оголодавшим зверем раздирает мокрую от выделений ткань. Пальцами до синяков в нежную кожу бёдер впивается. Фиксирует, не позволяет сдвинуться. Длинные взлохмаченные волосы коленки щекочут. Иногда по ним проезжается щека, иногда хаотично мажут жадные до ласки губы. Юнги несдержанно порыкивает. Он своей ржавчиной пахнет так сильно, что на языке оседает горечь металла — Хосок будто вылизал залежавшуюся арматуру, вымазанную в крови. Голова кружится. Пальцы пытаются покрепче обхватить рукоятку пистолета, но влажная ладонь не слушается. Завязки ползут ниже: захватив зубами потрёпанную ткань, Юнги тянет трусы до лодыжек. Ботинки мешают его цели беспрепятственно избавиться от белья, поэтому альфа разрывает боковые тесёмки руками. — Ты ведь понимаешь, что должен будешь мне новые. — Это не вопрос, это констатация неоспоримого факта. Омега кусает зубами щёку изнутри, наблюдая, как по его внутренней стороне бедра ползёт мокрая дорожка поцелуев. — Куплю. Триста шестьдесят пять штук куплю. Чтобы ты каждый день в них ходил. — И каждые будешь так безжалостно уничтожать? — усмешка превращается в сдавленный стон, когда полусогнутые ноги резко разводят в стороны. — Безжалостно уничтожаешь меня ты. Альфа подаётся вперёд и зарывается лицом в промежность — в обнажённую, горячую и такую влажную. Хосока выгибает. Свободной от пистолета рукой омега хватается за край подлокотника. До побелевших ногтей сжимает, пока Юнги губами сжимает его набухшую головку. Языком жадно водит, причмокивает. Ладонями с бёдер под ягодицы пробирается, а там мокро: вся кожаная сидушка липкая от обилия вытекших омежьих выделений. — Так сильно протёк. — Горячий шёпот дразнит изнывающий до ласки член. — Тебе самому всё это нравится, чёртов ты извращенец. — Замолчи, — хрипит Чон, подаваясь навстречу жаркому рту, вновь опустившемуся на его дёргающийся стояк. — Просто вылижи меня. Руки альфы разводят ноги шире, и Хосок куском масла стекает по спинке кресла вниз. Пальцы разжимаются, пистолет падает куда-то в складки юбки: парень не уверен, что не выстрелит — случайно, изнемогая от стимуляции, не зная, куда деть свои дрожащие руки, не нажмёт на курок. Мягкий подол падает Юнги на макушку, но альфа остервенело вцепляется в него и отдёргивает, бросая голодный взгляд исподлобья на размазанного Чона. У омеги раскраснелись щёки. Испарину над верхней губой прямо на родинке хочется слизать. Своей окиси железа Мин не чувствует, но вот засахаренная смородина его лёгкие до верхов забивает. Таким Хосока Юнги видит впервые, и дело не в белье и предмете очевидно женского гардероба в образе — сегодня парень куда мягче, чем обычно, куда чувственнее и отзывчивее. Несмотря на оружие в его руках, он позволяет вести, отдаёт контроль, выбирая путь беспечности. Путь расслабления. Путь удовольствия. Заламывает брови, когда альфа с гладких яичек струйку стёкшего предэякулята слизывает; приоткрывает рот в немом полустоне, когда чужие пальцы в сторону разводят ягодицы; прогибается в спине и весь сжимается, когда во влажный анус Юнги утыкается губами. Пачкается в обилии ароматной смазки, а после собирает частички вкуса со своим губ языком. Сладко. Уваренная ягода вязким сиропом слипается. Мин звереет. Раскрывает омегу шире и припадает ртом к истекающему соками кольцу. Пытается выпить. Всё до последней капли и даже больше. Хосок дёргается. Струной натягивается, а секундой после размазывается по креслу растопленным воском. Сдвигает колени, когда между его тугих стенок язык пробирается — толстый, горячий и такой невозможно вездесущий. Становится громко: хлюпанье, чавканье, сдавленные стоны в закушенные губы. Чон опускает руку и в чёрные волосы зарывается, на что альфа в ответ утробно рычит. Причмокивает, тонкую кожицу с обилием сладкого топпинга в свой рот втягивает. Ненасытный. Эта несдержанность Хосока разрядом возбуждения в конверт складывает. Хочется натянуть длинные прядки и прижать это лицо к мокрой промежности максимально тесно, чтобы Юнги воздуха хватать перестало, чтобы он между омежьих ног задыхался и хрипел. — Не останавливайся, — просит, прогибаясь под настырными пальцами на его бёдрах. В дурмане сплётшихся запахов омега пьяно смотрит на беспорядочно танцующую под подолом опавшей юбки макушку. Прикрытый той же юбкой стояк оставляет на чёрном ситце белёсое пятно — ткань в обилии выделяемого предэякулята насквозь вымокла. Между ног пожар. С каждым новым толчком языка обмякшее тело всё ниже стекает по скользкой кожаной обивке. С бесстыже закинутыми на чужие плечи ногами Хосок сладенько постанывает, свои подрагивающие ляжки разводя всё шире и шире. Скрип. Дверь в кабинет приоткрывается. Юнги не слышит постороннего, Юнги его чувствует — кислую, будто вымоченную в лимоне облепиху. Гиён стоит каменным изваянием, забывая, что нужно дышать. Он в целом сделать полноценный вдох не может в этом удушающем коктейле насыщенных запредельным возбуждением звериных концентратов. У омеги слезятся глаза. Огромные, на половину вытянутого бледного лица ошалелые глаза. Он ведь просто хотел предложить кофе. Хотел быть полезным, хотел проявить заботу… Облачённый в кожу быдловатый незнакомец пялит на Пака в упор. Ему плевать на внезапного свидетеля творящегося непотребства. На всё плевать, кроме низменного телесного удовольствия. Глаза осоловевшие. Красные губы приоткрыты. Унизанные кольцами тонкие пальцы сжимают волосы на голове расположившегося между его ног Юнги. Альфа с пошлым чавканьем вылизывает. Не прекращает, даже когда собравшийся в горле ком слизи Гиён пытается вытолкать кашлем. Отвратительно. Всё, что видит Пак, отвратительно. — Выйди, — разгневанно бросает Мин, отстраняясь от своей омеги. Грубо. Слишком грубо. Раньше он не позволял себе подобный тон с подчинённым. Обида кислотой грудь разъедает. Ноги в вату превращаются, не слушаются. Обхватившие дверную ручку пальцы крупно дрожат. Гиён загипнотизировано смотрит на Хосока, на тень блаженства на его лице, на чуть дёрнувшийся в нагловатой ухмылке уголок губ. Смотрит на лохматый затылок застывшего к нему спиной Юнги. Смотрит и не может поверить, как такого мужчину способно заинтересовать это дворовое шлюховатое отребье. — Я сказал тебе выйти, — повторяет альфа с командной сталью в голосе. — Господин… — Пошёл вон отсюда! Хосока мурашит. От хриплого рычания, от молний гнева в чёрных как смоль глазах, от выброшенных новой порцией феромонов с целью перебить омежью смородину. Юнги невозможно зол и в своей агрессии он сейчас несдержан — оголодавший хищник с добычей в зубах, позволяющий звериному сабгендеру подчинить свои инстинкты. Бескомпромиссный. Властный. Решительный. Невозможно горячий в стремлении защитить своё от посторонних глаз. Рядом с таким Юнги Хосок ощущает себя невозможно хрупким и уязвимым. Громкий хлопок двери. Альфа поднимает обеспокоенный взгляд. — Всё в порядке? Нет, чёрт возьми. Секунду назад его глаза горели испепеляющей яростью, а теперь в них под пеленой возбуждения трепыхается тревога. От этой порции заботы, такой внезапной, наивной и в контексте происходящего даже нелепой, у Чона в груди начинает щекотать. — Да, продолжай. Альфа подаётся ближе и целует в изгиб бедра. Зубами впивается в нежную кожу, новые клубки сладкой боли внизу живота наматывая. За одним укусом следует другой, а у Хосока дыхание к чертям сбивается. Пальцы вновь в смоляных волосах гуляют, хватаются крепко и к заветной сладости притягивают. Юнги жадно обводит сочащийся вход и бесстыжий взгляд поднимает, позволяя наблюдать, как смазка тонкой нитью повисает на его языке. Член дёргается под юбкой. Хосок залазит под подол и по стволу ладонью проводит. Нет, он не протянет долго. — Хочу твои пальцы внутри, — на выдохе, пока розовую головку сжимает в кулаке. — Как скажешь, детка. Из груди вырывается стон. Блядство! Какое же блядство! Тёплые подушечки среднего и указательного прижимаются к анусу. Альфа старательно собирает смазку и перепачканные пальцы подносит ко рту. — Обожаю твой вкус. — Обожаю, когда ты меньше говоришь и больше делаешь. Усмешка. Распухших красных губ касается язык. Юнги опускает руку и без подготовки проталкивается в омегу на всю длину. — Вот так, — шипит Чон, в неконтролируемом желании насадиться раздвигая ноги шире. Его мокрое нутро послушно раскрывается, а после вакуумом обхватывает, дико пульсируя. Альфа дёргает запястьем и погружается глубже, подушечками задевая самую чувствительную точку. — Да-да-да... — бормочет, прогибаясь в пояснице. — Мне нужно ещё! Юнги хватается за край юбки и откидывает подол к животу, открывая истекающий предэякулятом член. Густую каплю мужчина подцепляет костяшкой и размазывает по зашедшемуся мурашками бедру. У Хосока румяные щёки, а шоколадные волосы липнут ко лбу. Под завесой влажных трепещущих ресниц масляный глянец в глазах купается. Поцеловав под коленом, Юнги наклоняется и к трахающим пальцам добавляет язык. С губ омеги срывается несдержанное ругательство. Он начинает отчаянно рыскать по сидению в поисках пистолета. Ладони влажные, найденная под складками юбки Беретта выскальзывает. Хосок пытается снова. Нагретый теплом тела металл отвратителен на вкус, он не сравнится с терпко-сладкой ржавчиной чужого железа, но у Хосока нет выбора: ему нужен кляп, нужно хоть что-то, во что можно впиться зубами и глухо скулить. Юнги ритмично двигает пальцами, с пошлым чавканьем вылизывая всё, до чего дотягивается его язык. Он проникает им внутрь. Между собственных фаланг проходится и стенки щекочет. Он снова наслаждается вкусом, каждую каплю раздобытой смазки с аппетитом проглатывая. Плевать на беспорядок, на вымазанные липким подбородок, щёки и волосы. Плевать на собственное возбуждение, готовое вот-вот прорвать натянутую ткань брюк. Альфа бросает быстрый взгляд на партнёра и видит пистолет в его зубах. Могло бы разозлить, но Юнги нравится — новая порция пахучего концентрата впрыскивается в спёртый воздушный клубок. Мужчина ускоряется. Рваным ритмом вбивается, не переставая наблюдать за растёкшимся под его лаской омегой. Чон брови на переносице сводит, закатывает будто под наркотическим приходом пьяные глаза. Пальцы в край юбки впиваются. Оттягивают, сминают. По рукоятке пистолета блестящей змейкой стекает слюна. Излишки повисают и опускаются на влажную от пота футболку. Юнги не выдерживает. Он прикасается к себе и тут же кончает. Позорно изливается в штаны лишь от картинки. Хосок не видит, но слышит хриплый стон. Не видит, но обоняет: в тяжёлой окиси железа расцветают мускус и морская соль. Оргазм альфы безжалостным толчком и самого омегу подбрасывает к краю. Сжавшись вокруг мучающих его пальцев, Чон дыхание задерживает. Растворяется в липкой неге, каждую клеточку омывающую приятным теплом. Под пеленой закрытых век фейерверки. Сердце пульсирует в кончиках пальцев. Гортанно простонав, Хосок сводит бёдра. Он чувствует хлынувшую сперму, чувствует, как в вязком горячем потоке не перестают двигаться настырные пальцы. Их в скором времени заменяет язык, намеревающийся вылизать смородиновый соус дочиста. Пистолет падает на живот. Омега крупными глотками хватает ртом воздух. — Хочу курить. — Мои в машине. — А мои в джинсах. — И где они? — В твоём сейфе. Юнги смеётся. Облизывается и подползает ближе, укладывая подбородок на чужой живот. Ладони нежно обнажённые бёдра поглаживают. — Мне ведь не стоит спрашивать, откуда ты знаешь шифр? — Не стоит. Улыбка не сходит с лица альфы, но меняет оттенок. — Меня должно пугать это всё, но, вопреки здравому смыслу, мне это нравится. Хосок игриво вскидывает бровь. — Нравится вылизывать меня? — Нравится то, какую власть ты надо мной имеешь. Омега хмурится. Рукой накрывает чужую щеку. — Я не злоупотребляю своим положением. — Но ты знаешь, что можешь. Я сделаю всё. Большой палец опускается на припухшие губы и стирает влажный блеск. Юнги снизу вверх преданным щенком смотрит. — Убьёшь ради меня? — Одно слово — и весь Сеул потонет в крови. — А если я попрошу убить себя? — Я без раздумий пущу себе пулю в висок. Бабочек в животе Хосок прогоняет глубоким вдохом, полным терпкости ржавого металла. — Тогда твоя жизнь в безопасности, потому что этого никогда случится.