Эгоизм

Наконец начиная свои долгообещанные записи с кричащим названием в "Эгоизм", только сейчас я в полной мере могу осознать абсурдность моей потенциальной биографической хроники. Пишу я это вспоминая, смеясь и вновь поражаясь событиям прошлого - насыщенным и многочисленным - по словам моего несомненно лучшего знакомого. Писать хронику - начинать с самого зарождения меня, ничем в буквальном смысле не причудного, отличного разве что "неудачей" и особого внимания в глазах несколько очерствелых, одержимых успехом и порядком японских душ не стоящего. Чрезмерно наивный, ранимый до глубины души и чуткий к людям - таким был малый я, с глупым усыпаным веснушками лицом, большими глазами под цвет вечно растрёпаных волос, что не поддавались ранее ни одной плойке, курносый и чуть загорелый, со своей собственной эмоциональной бухгалтерией. Не знаю, как бы подступить, а потому без томления перейду к сути, якобы ребёнку известно, что в четыре года каждый без исключений, чему искренне верит всякий малыш, получит свой леденец. И я тогда рассматривал этот чудно несправедливый мир широко распахнутыми от любопытства глазами и напрасно глубоко открытой из невинности душой, глядя на подарочки судьбы других детей, мечтая о собственном - сильном, славном, жданном - словом - до ужаса щепетильно я ожидал часа, когда вдруг вспорхну в небо, расправив крылья, призову дождь, молнию, солнце одним щелчком, когда одно моё прикосновение изменит суть вещей, а "плохие парни" склонят колени, ну, или хотя бы чтение мыслей. Я буду самым крутым - так утверждала мама, "интересно узнать его причуду" - рассуждал отец, в лицо которого мне видеть не удалось, "уверены - у всех вас будут прекрасные дары" - уговаривали воспитатели. Все говорили одно. Но увы - самое желанное имеет разочаровывающее свойство не сбываться - никак иначе, как закон подлости во всей своей красе. Я отчётливо помню, как впервые разбилось ещё совсем малое и во всём чувствительное сердце ребёнка. Беспричудный. Таковым стало непосильное дитю клеймо. Вскроются сейчас столь удивительные младшему мне факты, я очевидно переживу - долгим временем смирение, а после приспособление не обойдётся, да и жизнь учит воспринимать различного рода информацию без былого драмматизма. Но то дело я, дети - создания ведомые исключительно эмоциональной средой. Всё же ни один ребёнок не сможет понять "не прыгай по лужам" беспокойством опекуна, когда смотрят на него с единственно злобой и холодом. Ни один ребёнок не воспримет "ну.. беспричудность - не приговор", когда смотрят на него разве что с презрением и жалостью. Я плакал. Рыдал навзрыд в пустых и холодных стенах своей комнаты каждую ночь, оплакивал каждую упущеную возможность, каждый синяк на теле и каждый свой вздох. Невыносимо. Бесполезно. Как "Деку". Считались со мной с тех пор ,пожалуй, не просто как с бесталантным, но и как с балбесом, дуралеем, неудачником, глупым, неспособным и т.д., словно перестал я внезапно быть полноценным человеком равным им, а личность моя определялась одним лишь фактором (бес)причудности. Дети вокруг ожидаемо переняли отношение значимых в их жизни воспитателей и опекунов ко мне. Дразнили, иногда до откровенного насилия (за что вина, очевидно, была на глупом, беспричудном Изуку), смотрели свысока, в игры пускали, но водой в догонялках будет Изуку, ищущим в прятках будет Изуку, злодеем тех самых глупых ролевых игр детства - Изуку, конечно, кто ещё. Мать ,на меня - убогого - не смотря, пожимала плечами и затравленно повторяла:"Не повезло." Не повезло. И маме было не лучше. Ранее я того упорно не желал понимать: её усталые вздохи, постоянные извинения и тихие рыдания в поздний час заставляли чувствовать себя бессильным и оставляли наедине с тупой опустошённостью. В голове у меня тогда настойчиво держалась нелепая мысль: Она давит на меня и не зря; я виноват в её горе. Собирая же в единое те осколочки воспоминаний и оговорок, что мне известны, несмотря на наши далёкие от близких отношений, иррациональной ненависти, чтобы винить её я в себе не найду и без сомнений скажу так: женщина эта была в те моменты особенно бедной и опустошённой. Психологи утверждают: эмоции ребёнка поразительно являются точно отражением эмоциям опекуна, а потому вина, страх неопределённости, стыд, растерянность, подавленность - этим печальным спектром жила моя мама. Точно как я. Многим более из глубоко детства я ,боюсь, уже не вспомню, да и сказать честно - не хочу. Но важным будет обозначить миг, когда мама внезапно приняла решение, исключительно повлиявшее на наши жизни и необыкновенно изменившее того мелкого наивного мальчика, какого я видел в зеркале пятнадцать лет назад. День тот был не примечательным: сплошь в синяках и садинах я вернулся с прогулки после очередной глупо-безрассудной затеии и ссоры с моим в давнем прошлом другом детства. Мама ждала меня дома с накрытым столом, свободная от работы. Солнечный свет пробивался через заштореные окна, пока я игрался с телефоном мамы, смотря на солнечных зайцов, прыгающих по стенам. Туда-сюда, влево-вправо, вверх..: "Изуку, сыночек, мы уезжаем в другую страну." - Мама ,ранее при удобном моменте старающаяся избегать меня, до странного нежно похлопала меня по голове - "всё измениться. Нам будет хорошо." Я кивнул тихонько, но точно помню, что про себя словам её не поверил. Тогда на маму напала особого рода последняя надежду на переезд в прекрасный и в будущем родной мне более всякого места в Японии Новосибирск. Убитая несчастьем и одиночеством, она надеялась вновь обрести любовь, воскреснуть и обновиться, как было ранее именно в том городе до моего рождения первым неудачным романом с моим биологическим отцом (к тому моменту ушедшему: как оказалось, беспричудный ребёнок отпугивает уродов не хуже огня). Россия оказалась иной. Нет, всё также смотрели на меня со всем высокомерием, а завидев меня, хвастались, словно павлиньим хвостом, причудами, но ещё быстрее забывали о моём плачевном статусе. Некоторые так и вовсе изначально не обращали внимания, удивлялись разве что и задавали до глупого детские вопросы: "а такое разве бывает?" Интересно, что ребята брали моду воображать себя не героями, как случалось в Японии, но чаще злодеями, чем безумно гордились, собирались в безобидные банды (куда не раз приглашался даже беспричудный я), пакостили, сговаривались, а после строгости Японии были на мой взгляд слишком раскрепощенными, иногда грубыми. Думая об этом, становится забавно. Это ведь я в холодной и скованной России так считал, а если бы оказался в странах юга, где детская площадка более похожа на беспощадную и беспорядочную зону боевых действий? С другой стороны дети в таком возрасте, несмотря на потребность в стабильноти, весьма адаптивны к меняющимся условиям, так что и удивление моё вскоре как рукой сняло, да и пошло мне на благо пробывание в этой стране: я воистину временами забывал о всяких проблемах, был нормальным ребёнком. Часто что воспитатели, что в последующем учителя в русской школе меня выделяли. Выделяли, что смешное, как самого хорошего, милого и приятного беспричудного мальчишку. Всегда воспитатели вставали на мою сторону, даже когда я сам со всем юношеским рвением лез в драку руками и ногами: я же бедненький, обделённый ребёночек, которого наровят обидеть и задеть неуправляемые дети с причудами. Окончательно я потерял голову в младших классах, когда эти авторитетные учителя ставили меня в пример другим, а я под пагубным воздействием их похвал стал старостой класса и получал оценки более чем "отлично!": не мог я отказаться от мёда, впервые вкусив его сладость. Не мог я потерять тех людей, что считали меня достойным. Одноклассники ,несмотря на начальную неприязнь и травлю некоторых, к поступлению в пятый класс меня очень даже любили. Я со всеми ладил, на меня полагались, безоговорочно доверяли в своих начинаниях. Обрела счастье и мама, в самом деле быстро найдя второй брак с шутливым русским мужчиной. Маму он любил (они вместе и по сей день) и представал перед ней исключительным джентельменом, принцем на белёсом коне, наконец явившемся за своей возлюбленной после долгих лет ожидания. И я хотел было доверить себя ему, изливаясь в самом откровенном и отчаяно пытаясь получить от него привязанности, но общение наше ограничивалось разве что его часто обидными надо мной шуточками и грозными взглядами, если я ему возражал, точно это он мучеником возился со мной до беспамятся, а я весь такой из себя неблагодарный. Не сосчитать все те споры, которым почвой послужил глупый юмор моего отчима и подозреваю, что за мою нынешнюю чёрствость благодарностью я обязан именно ему; ведь на что ещё будет способен ребёнок против насмешливого взрослого, кроме как пусть и невежественно, но проязвить? Это я и делал. А время в свою очередь так же шло, ссор с парнем матери становилось больше, а язвительность постепенно стала неотъемлимой частью моей личности. Пусть я и был "хорошим мальчиком", но в том, чтобы поливать грязью в голове всё, что движется я себя не стеснял. Хотя, признаю, бывало боялся людей с причудами подобными чтению мыслей или намерений. Неприятно, когда твой тщательно и долго по кирпичикам отстраиваемый образ вмиг падает подобно карточному домику из-за одного лишь прикосновения грубых рук. Во-первых,- завидно и обидно, ведь мне и представить в ответ нечего (нет причуды), а во-вторых,- страшно вновь остаться в неумелых дураках. Будучи подростком двенадцати лет я ещё не мог понять, что страх этот на самом деле был по большей части иррациональным. Жалко их, конечно, но чаще люди с причудами на типе чтения мыслей живут одиночеством и тревогой, подпуская к себе лишь единицы. Если ещё найдутся те, кто захочет к ним подойти, что весьма сомнительно. - О, неужто наш Изуку хочет стать героем? - мужчина насмешливо глядел на меня, который раз шутя на эту особенно оскорбительную мне тему. Даже не знаю, чего я ненавидел более, чем это "наш". Не ваш. Мать - по моим нелепым идеям - предала и променяла меня на "этого" шутливого придурка, а выше упомянутый шутливый мне не роден, не нужен, да и мама выбрала не тот путь - без отчима нам жилось бы в разы лучше. То всего-то мысли недалёкого бунтовщика против жестокой судьбы. Отчим имел на меня влияние; и сейчас признаю: я рад его присутствию в моей жизни, каким бы холодным ко мне он ни был, мне нравится то, кем я стал. Да и он в своё время подтолкнул меня к совершенно немыслимым и импульсивным поступкам, когда я в порывах доказать себе, что "я способен", "я могу" начал творить на улицах Новосибирска беспредел по ночам, превращаясь из вечно доброго мальчика в насмешливую сволочь, прыгающую по крышам в поисках драки. Но об этом подробнее страницами позже, ведь происходящее в те годы у меня рука не дрогнет записать в жалкий пролог после всего случившегося, а в силу своей пока ещё неопытности в письме, я полагаю закончить пролог на месте, где я ещё совсем маленьким оборванцем не подозреваю события вот-вот грядущие, навсегда меняющие меня физически и морально. Где я ещё незрел и слеп к другим закончится пролог в мой "эгоизм".