Возвращение потерянного ангела.

Свисс привык к тому, что с Табрисом нужно было действовать очень аккуратно, чтобы ненароком не напомнить о четырёх аморальных уёбках, которые по какому-то нелепому стечению обстоятельств решили, что даровать гончей гуманоидную форму, а потом долго и крайне изощренно трахать её это отличная идея. Привык к тому, что на любое прикосновение к слишком тощему и горячему телу нужно спросить разрешение и только после слабого кивка, означающего согласие, всё также аккуратно и бережно касаться, показывая, что не имеешь дурных помыслов. Привык к тому, что Табрис питается непозволительно маленькими, относительно своих размеров, порциями — пусть те сейчас не на много больше тех, что были раньше, огромных усилий стоило более-менее наладить режим приема пищи. Говоря проще, было тяжело. Очень. Князья постарались на славу, ломая самоуважение гончей об колено грубо и самозабвенно, делая послушной игрушкой для утех. Было тяжело смотреть на это без жалости, ведь Свисс помнил его другим: светлым, с мягкой улыбкой, с горящим блеском в тёплых карих глазах, стремящимся помочь каждому, кто в этом нуждался, неготовым мириться с несправедливостью Небес и готовым бороться за свободу... Ангелом, самым преданным идее и за эту преданность наказанным. И по его же, Свисса, вине быть им перестал. О Люцифер, он так виноват перед ним, так виноват... А потому сделает всё и даже чуть больше, чтобы Табрис вспомнил о своей независимости, за которую так переживал на Небесах. И он делает, правда старается, не смотря на все детали. И вернёт. Со временем. Пусть уйдут долгие годы, когда при любом неосторожном действии на него будет таращиться пара ярко-жёлтых глаз с вкраплениями огненного-рыжего, пусть в него будут до крови цепляться неестественно вытянутыми пальцами с крупными и чертовски острыми когтями, пусть опасно клацают клыками перед носом, норовя одним махом прокусить голову. Пусть... Он заслужил это за то, что натворил тогда, на Небесах, и не будет противиться. Это его личное, особенное наказание, которое он примет в полной мере. Самым лучшим моментом его никчёмной жизни будет день, когда он найдёт Табриса забившимся в угол, и услышит тихое, но такое желанное “Я вспомнил”. На него посмотрят всё те же горящие с вытянутым чёрным зрачком, но печальные и слишком осмысленные для гончей глаза. Действительно вспомнил и теперь не понимал, что делать с этим багажом слишком ярких, как его ночные кошмары, воспоминаний, похожих на один большой и непрекращающийся кошмар: сжимающее горло чувство неправильности своих мыслей, отличия от своих братьев и сестер; постоянные попытки спрятаться за маской холодного ангельского равнодушия обламывались ровно в тот момент, когда очередной смертной душе нужно было, просто необходимо божественное вмешательство, и Табрис вновь начинал переживать больше, чем то было необходимо, и вновь мчался отвечать на молитву под неодобрительные взгляды собратьев. Больше всего, конечно же, слишком хорошо вспомнился момент изгнания, когда Муриэль с едва заметным садистским блеском в холодных небесно-голубых глазах смотрел на то, как Табрису выламывали и жгли крылья. В прочем, в чужих глазах Муриэль был почти героем: несмотря на крепкую и давнюю дружбу с Табрисом, он безжалостно карает мятежника, и так будет с каждым последователем беглого архангела-предателя. Свисс, услышав самые заветные слова, замрёт на несколько секунд, в нерешительности подойдёт ближе и сядет напротив, не уверенный, имеет ли право на то, чтобы касаться его сейчас. Из-за него он такой, из-за него прошёл через такое, чего врагу не пожелаешь, из-за него... — Можно... — машинально ответит Табрис и качнётся вперёд, позволяя себя обнять. — Забавно, как мы из подающих большие надежды Отца стали последними отбросами в аду, — горячо выдохнет куда-то в голое плечо, заставляя кожу покрыться мурашками, ведь по-другому просто не получалось, и слабо улыбнётся. Лучше бы не улыбался — выходит слишком сломано и горько, гуль чувствует это обгорелой кожей. Настолько, что у Свисса сводит скулы, и его привычная улыбка-оскал дрогнет, удерживаясь на лице только на каком-то фантомном желании оставаться опорой для его несчастного ангела несмотря ни на что. У Свисса всё внутри сжимается и переворачивается, потому что Табрис прав. После архангелов они были одними из первых в любимцах Отца, даже ветренный и вечно всех жалеющий Табрис был на хорошем счету у старших, и отзывались о нём исключительно хорошо. Ровно до момента низвержения. — Не говори так... Ты точно не отброс, — говорит тихо, потому что отброс здесь только он. — Ну шлюха, велика разница, — фыркает Табрис, чуть слышно рыкнув, произнося это слишком спокойно для того, кто долгое время подвергался насилию. Это безразличие вперемешку с отвращением почти убивало, хотя, наверное, оно было лучше истерик и попыток острыми когтями содрать с себя “грязную кожу” вместе с противным ощущением чужих рук там, где их быть не должно. “Наверное”, потому что Свисс не уверен, что именно так нужно реагировать, и не уверен, как реагировал бы сам на чужом месте. Чёрт, лучше бы к Князьям и через адский пламень прошёл он сам, чем... — Табрис... — почти скулит, почти молит, обнимая так крепко, как только мог. — Прошу тебя... Мне так жаль... — Не надо, не извиняйся. Ты же не мог поступить по-другому и, например, пойти со мной. Это не вписывалось в твой узкий кругозор. Табрис спокоен, даже слишком. Горькой болезненной улыбки на губах больше нет, только выражение крайней усталости на лице. Его слова болью отзываются в груди. “Не мог”, “узкий кругозор”... Это не оправдание, он больной ублюдок и законченный садист, предатель каких поискать и... Этот мысленный поток самоненависти прерывается простым прикосновением: Табрис осторожно касается его изодранной и покрытой шрамами спины и слегка тянет на себя, обнимая. В прошлом он бы не позволил себе подобного так открыто, а сейчас... Сейчас это было необходимо, он чувствовал. — Я не мог повлиять на Них, а ты не мог поступить иначе. Не кори себя за прошлое. Всё случилось так, как должно было, не зависимо от того, хотели мы этого или нет, — Табрис всё ещё говорит спокойно, но теперь это не звучит так безразлично как раньше. И он прав. Как бы ни хотелось, прошлого не изменить, к тому же... Если бы всё сложилось иначе, то они могли никогда не встретиться, верно? Так что... Всё не так паршиво. Наверное. — Я всё равно виноват перед тобой... Вместо ответа Табрис тычется головой в висок Свисса и коротко утробно урчит, слабо потираясь о него макушкой. Теперь его черёд успокаивать и ждать, когда гуля перестанет трясти, а дыхание придёт в норму. Это меньшее, чем он может отплатить за заботу и держание обещания. Они сами — это всё, что у них осталось, и они должны продолжать беречь друг друга, чтобы не потеряться на века вновь. Они просидят так, держась и цепляясь друг за друга как за последний оплот безопасности, несколько часов, пока Свисса не перестанет трясти. Потом переберутся на кровать и молча будут слушать ровное дыхание друг друга, смешанное со слабым потрескиванием адского пламени внутри гончей. Им не обязательно говорить какие-то вещи вслух, ведь достаточно того обещания, что дал Свисс пару лет назад, как и достаточно того, что они рядом, сплетаются всеми конечностями, дышат друг другом и уверены в том, что завтра будет также, и послезавтра, и через сотню лет.