Голод

Аверин ничуть не удивился, когда к нему под вечер заявился Николай Антонович. Серов был пунктуальным человеком, поэтому предупредил его заранее. Правда, в своей манере.. - Здравствуйте, - спокойно начал Аверин. - Здравствуйте, Гермес Аркадьевич, - бесстрастный голос Серова почему-то обрадовал колдуна, и что-то в его груди приятно ойкнуло, - Вы позволите мне посетить Вас завтра, ближе к вечеру? - Конечно. - И будьте добры, - вдруг голос Николая Антоновича слегка изменился, - отошлите Кузю, у меня к Вам разговор особой важности. Секунду колдун колебался. - Хорошо. До скорой встречи, Николай Антонович, - быстро ответил он. - До свидания, Гермес Аркадьевич, - и мужчина повесил трубку. До жути конспиративно.. Впрочем,в манере Николая Антоновича. Гермесу показалось очень странным только одно : почему Серов не хотел,чтобы Кузя присутствовал при их разговоре? Что же такое собирается обсуждать с ним министерский колдун? И голос.. Он , обыкновенно бесстрастный и спокойный, неожиданно стал каким-то неуверенным. Это насторожило Аверина, ведь Николай Антонович недавно вернулся из Пустоши. Это было самое настоящее чудо. Когда Императорский див вернулся в ледяные просторы, то по чистой случайности наткнулся на еле живого Серова и согрел его, а вскоре и вернул обратно. Несмотря на то, что Николай Антонович был героем, на него глядели с недоверием. Что мог с ним сделать в Пустоши Императорский див? Промыл ли ему Императорский див мозги? Да и вообще: насколько благонадёжн сам Див? Не захотел ли он вновь вернуться в мир, захватить власть? Он, безусловно, спас их тогда, при битве у Шлиссельбургской крепости, но черт знает, что у него на уме. Не решил ли Императорский див использовать Николая Антоновича в своих каких бы то ни было целях.. На первый взгляд Серов ничуть не изменился: такая же ищейка Управления, какой и был. Но это лишь на первый взгляд. Аверин отметил, что несмотря на столь талантливую магию маскировки, под глазами у мужчины появились новые морщинки. И его глаза.. Их взгляд стал более мягче, нежнее? Гермес Аркадьевич сам лишь мимоходом заметил, как бесстрастные карие глаза таяли, а уголки губ трогала еле заметная улыбка. Чудеса да и только. Они с Николаем Антоновичем сидели на кухне, когда тот коротко сказал: - Благодарю Вас, хороший отвар. У вашей племянницы самый настоящий талант, - и отхлебнул ещё. - Скажите, Николай Антонович, как Вы? Идёте на поправку? - Аверин был рад, что Серов соизволил сказать хоть что-то доброе и хорошее, а не надевать на него серебряные наручники. Но сейчас Гермесу Аркадьевичу хотелось спросить про него, про этого непонятного колдуна из Министерства,  из биографии которого Аверин в лучшем случае знал лишь настоящую фамилию и историю с экспериментом. - Отлично, иду на поправку. Думаю, в скором времени вернусь к работе, - Николай откинулся на спинку кресла, поставил чашку на стол и глянул в распахнутое окно, - Сегодня ужасно жарко, Аверин. Это просто невыносимо.. Гермес же рассматривал Серова, щурившегося от лучей закатного солнца, которые , словно большие красно - рыжие ленты, обвивались вокруг стола, падали на стены, рассыпались по улицам. Эти самые ленты обвили теперь всю верхнюю часть тела колдуна: голову с темными короткими и слегка вьющимися волосами, грудь и руки в белой, отглаженной рубашке, черный строгий галстук. Это , казалось, размарило его , и он медленно начал таять. Некоторое время они молчали, пока Аверин наконец не сообразил, что Николай Антонович тоже не сводил с него прищуренного глаза. - Гермес Аркадьевич, - собеседник улыбнулся, - Вам когда-нибудь говорили, что Вы - очень симпатичный человек? - Говорили, - он непонимающе глядел на Серова,- что-то случилось? - Да, случилось, - тихо, почти шёпотом ответил ищейка. Он поднялся из-за стола и, слегка покачиваясь, обошел его. Мужчина оперся о него бедром и склонился прямо над Гермесом, на губах его играла спокойная, кроткая улыбка. Рука Николая скользнула к щеке Аверина, пока тот напряжённо всматривался в лицо собеседника. - Должно быть,Вы мне не поверите, Гермес Аркадьевич, - Серов стал серьезен, - Но со мной что-то произошло, мне теперь ластиться хочется, очень хочется. Постоянно ловлю себя на подобных мыслях.. Ваш отец занимался исследованиями Пустоши, поэтому я решил, что Вы сможете хоть как-то проконсультировать меня в этом вопросе. - Вы рассказывали про своё состояние врачам? - сглотнул Аверин. - Пока я не уверен, что выдержу ещё один эксперимент. - Чего именно Вам хочется, Николай Антонович? - колдун пытался детальнее выяснить возникшую проблему. - Всего : и объятий, и лобызаний, и поглаживаний.. - Скажите, а когда Вы обращаетесь в пса, тактильный голод пропадает? - Нет. - мужчина скрестил руки на груди. - Вы пробовали как-нибудь восполнить его? - Гермес Аркадьевич, наш диалог начинает походить на интервью. Я просто хочу знать: испытывал ли подобное ещё кто-нибудь? - Серов склонился ближе к нему, смотря Аверину в глаза. - Ни чародейка Френкель, ни захваченные из Шлиссельбургской крепости волшебники подобного не чувствовали, - после секундной заминки ответил Гермес, - Но ведь и Вы непростой колдун. - И то верно, - Николай отодвинулся, - Значит, пока Вы ничем не можете помочь мне? - Насколько сильно Вам хочется объятий? - ситуация показалась Аверину довольно необычной и даже слегка неловкой. - Очень, - на удивление твёрдо ответил Серов. Гермес Аркадьевич обвел колдуна вопросительным взглядом, словно спрашивая разрешения. В полном молчании Николай приподнял бровь, а затем протянул ему свою руку. Аверин быстро взял ее в свои ладони, провел пальцами по выступающим венкам на внутренней стороне запястья. Отчётливо ощутил, как мужчина вздрогнул,стоило колдуну неспешно растереть пространство между большими пальцем и краем ладони. Затем он наконец поднес ее рукам, покрывая поцелуями. Николай Антонович лишь тихо пискнул и тут же затих. Очевидно, он напрягся. - Пойдемте, - Гермес Аркадьевич медленно повел его за собой наверх, в спальню. Во время пути тот притянул тактильного колдуна к себе, обняв за талию. Серов снова пискнул, но прижался и спокойно выдохнул, словно ждал этих объятий. Поплыл колдун из министерства уже на кровати. Он запрокинул голову, блаженно прикрыл глаза и змеем вился под нависшим над ним Авериным, наслаждался от попыток мужчины удержать его на месте. Гермес же в свою очередь целовал. Он стянул с Николая Антоновича галстук, рубашку. Граф прильнул к нему, прижался к оголённой, то и дело вздымающийся от вздохов груди Антоновича. Его горячие губы оставляли на шее мужчины мокрые поцелуи, зарывались куда-то под ушко, заставляя беднягу скулить, ерзая пятками по кровати. - Лучше? - наконец поинтересовался Гермес Аркадьевич, нависая над раскрасневшимся Николаем, - Господи, давно Вас вообще целовали? Вместо ответа колдун ощутил, как его притянули обратно за ворот рубашки, но Аверин не вернулся к нуждающемуся. - Руки, Николай Антонович. Будьте добры, вытяните их, - попросил тот. Серов, не колеблясь ни секунды, послушался. Тогда граф, ловко взяв черный галстук ищейки, лежавший на рубашке неподалеку, связал их между собой. - Маленькая месть, - промурчал он, быстро перевернув удивившегося Николая Антоновича на живот. Тот же лишь уткнулся носом в подушку, на которой до сего мгновения покоилась его голова с растрёпанными тёмными волосами. Он вовсе не протестовал, нет. Серов вновь заерзал, ощутив отсутствие тёплого груза на спине. Граф смиренно улыбнулся, а затем вновь прильнул горячими губами к плечам, лопаткам, сопровождая поцелуи поглаживаем по расслабленной пояснице. И тут мужчина действительно поплыл. Тухачевский словно оказался в непонятном калейдоскопе, который состоял из теплых прикосновений, тихого дыхания сзади и воспоминаний. Да, ему вдруг вспомнились чьи-то красные руки с мазолями и голос, спокойный мужской голос. Затем этот кто-то укачивал его. Отец? Потом возник образ заплаканной женщины, которая крепко прижимала его к груди, целовала. На ней висели лохмотья тюремной одежды. - Николенька, - дрожал ее голос, и Николеньке было неприятно, ведь он ощущал как что-то холодное капает на его лицо, - Мы ещё увидимся, мальчик мой. Затем он отчётливо услышал детский плач и визг, равнодушные лица серых людей и старое, дряблое лицо Александры Михайловны. "Бабушка" - подумал он. Николенька всегда называл ее так, хотя она приходилась ему очень-очень дальней родственницей. У бабушки был приятный голос, успокаивающий. Именно этим добрым, мягким голосом Александра Михайловна рассказывала ему сказки. Она сидела в кресле перед большим камином и вязала, а он устраивался около ее ног и иногда распутывал клубки. Рядом с ними лежала старая , наполовину ослепшая борзая. Казалось, что она была ровесницей бабули. И тут Тухачевский ощутил прилив забытого счастья, которое сейчас прорывалось в спальню вместе с закатным солнцем сквозь плотно задернутые шторы. Оно само нашло его, пригрело своим большим крылом. Счастье было таким теплым и необходимым ему, вернувшемуся из этой промерзлой Пустоши. Николенька вдруг вспомнил и тот переломный момент, когда он узнал о судьбе своего отца и матери, когда обнаружил, что документы - то у него поддельные.. И что фамилия его - Серов, совершенно не его. Ох, что тогда он натворил. Александра Михайловна лишь тяжело вздохнула. Ожидала она этого. Поколдовали с документами и получайте - не Серов Николай Антонович, а уже Тухачевский. Правда, взять настоящее отчество, Михайлович, бабушка не позволила. Знала,что с подобным родством нечего и мечтать о хорошей, достойной жизни. Тухачевский поступил в Академию и верил, что сможет все изменить, что дети государственных преступников не должны нести крест своих родителей. Однако, его мечты разбились в самые ближайшие сроки. Но он верил в невиновность отца, который казался ему недостижимым идеалом, почти что ангелом. Михаил Тухачевский сумел выбраться из низов, стать блестящим командиром. Правда, 1917 ему никто прощать не собирался. И в один момент — бац, и нет больше ни Михаила, ни жены его, а вот маленький Николенька бесследно пропал. Царские колдуны так и не нашли. И этот самый Николенька лежал на большой, удобной кровати и наслаждался. Он уже не знал,  как же ему вывернуться, лишь бы только ощутить горячие губы меж лопаток. Наконец, Аверин чмокнул его в макушкиэу, зарылся носом в волосы, а у Серова по спине мурашки пробежали от удовольствия. - Николай Антонович? - где-то раздался бархатный голос Гермеса Аркадьевича. Но Тухачевский уже тихонько посапывал, погружаясь в глубокий сон. Закатное солнце медленно успокаивалось, прячась за горизонтом. На холсте неба выступили спокойные краски: фиолетовая, синяя, темно- малиновая. Настала сладкая нега опускающихся сумерек вместе со своей лёгкой прохладой и серенадой кузнечиков.