Трещина.

      Темнота.       Луна, бледная и холодная, как лезвие ножа, пробивалась сквозь рваные занавески в крошечной каморке под лестницей. Ее свет рисовал на стенах дрожащие тени, словно призраки, наблюдающие за мальчиком, свернувшимся калачиком на тонком матрасе. Пятилетний Гарри не спал. Его тело ныло от свежих синяков — сегодня дядя Вернон «воспитывал» его особенно усердно, оставив на бледной коже багровые полосы от ремня.       «Уродец! Ты погубил наши жизни! Ты мешаешь!» — голос тети Петуньи звенел в ушах, как разбитое стекло, вонзаясь в сознание снова и снова.       Гарри сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя крошечные полумесяцы.       Он не плакал. Не кричал. Давно понял — слезы только злят их еще больше.       Но сегодня... сегодня что-то внутри сломалось.       Тихие шаги на лестнице. Дадли, его толстый кузен, крался к холодильнику, чтобы стащить очередную порцию сладостей. Его жирные пальцы шаркали по полу, а дыхание было тяжелым, как у старого пса.       Гарри медленно поднялся.       Его рука сама потянулась к кухонному ножу, лежавшему на столе. Лезвие блеснуло в лунном свете, будто подмигнув ему.       «Эмоции — слабость», — прошептал ему какой-то внутренний голос, низкий и спокойный, как шелест ветра в пустом доме.       Он вошел в гостиную.       Дядя Вернон храпел в кресле, пуская слюни на вечернюю газету. Его огромное брюхо поднималось и опускалось, как мех кузнечных мехов. Тетя Петунья дремала рядом, ее тонкие губы подергивались во сне, будто она все еще шептала свои проклятия.       Гарри подошел ближе.       Первым проснулся Вернон.       — Что ты... — он не успел договорить.       Нож вошел в горло легко, как в мягкое масло.       Кровь. Много крови. Она хлынула теплым потоком, заливая газету, кресло, руки Гарри.       Тетя Петунья вскрикнула, но Гарри был уже рядом.       — Ты говорила, я погубил ваши жизни? — его детский голос звучал жутко спокойно, почти задумчиво. — Значит, я могу губить и вас самих.       Второй удар.       Крики Дадли из кухни.       Гарри развернулся.              Утро.       Тишина.       Только лужи засохшей крови на полу, темные, как вино.       Гарри сидел посреди этого ада, сжимая окровавленный нож. Он не чувствовал ничего.       Ничего.       Лондон. Психиатрическое отделение для детей-магов.       Стены палаты были выкрашены в бледно-зеленый цвет, как гниющие листья. Гарри сидел на кровати, неподвижный, как кукла. Его пальцы медленно скользили по шрамам на руках — старым и новым.       — Он даже не плачет, — шептала медсестра за дверью, бросая на него взгляд, полный страха.       Старый целитель с седыми бровями, похожими на мохнатых гусениц, пристально изучал Гарри.       — Я видел такие глаза только у одного ребенка... много лет назад, — пробормотал он, вспоминая те жуткие, синие глаза.       Кто-то подсунул Гарри газету. Заголовок кричал: «Ребёнок-убийца: жертва или монстр?»       Гарри впервые за дни усмехнулся.       — Они боялись меня и раньше. Теперь у них есть причина.       Целитель отшатнулся.       Детский дом. Там, на самом деле, почти ничего не изменилось.       Старшие мальчишки сразу невзлюбили «странного тихоню».       — Смотрите, это тот самый ублюдок, который родню порезал! — смеялись они, толкая его в коридоре.       Гарри молчал.       Однажды самый крупный из них прижал его к стене с раскаленным прутом.       — Надо пометить психа, — усмехнулся он.       Боль. Запах горелой кожи.       На левой руке Гарри навсегда осталось слово «УРОД».       Он даже не закричал.       Слизерин. Ребята со змеиного факультета встретили его… холодно. Да и для многих его попадание на этот факультет было потрясением. Он постоянно слышал, как шепчутся гриффиндорцы.       Шепот за спиной в гостиной факультета, коридорах, на занятиях: «Это тот самый Поттер? Тот, который…»       Гарри проходил мимо, не реагируя. Он научился растворяться в толпе, становиться невидимым.       — Правда, что ты разрезал свою тётю, как торт? — Драко Малфой блокировал ему путь в коридоре, ухмыляясь.       Гарри, не поднимая глаз:       — Нет. Торт хотя бы кричать не будет.       Позже, застав Гарри в пустом классе (тот рассматривал нож для зелий), Драко в ужасе отступил.       — Не бойся. Ты мне не интересен, — спокойно сказал Гарри.       С тех пор Малфой избегал его, но иногда украдкой наблюдал — смесь страха и любопытства.       Холодный вечер. Запретный лес.       Луна Лавгуд, босоногая и мечтательная, остановилась рядом с Гарри, глядя на пустое пространство у кареты.       — Ты тоже видишь? — спросила она, как будто спрашивала о погоде.       Гарри кивнул.       — Они… красивые.       Луна улыбнулась.       — Боль делает их видимыми. Но не все, кто страдал, становятся жестокими.       Гарри впервые задумался.       Холодный ветер с Чёрного озера рвал тёмные пряди волос Гарри, словно невидимые пальцы, пытающиеся вырвать последние следы детства. Вода плескалась о камни — тяжёлые, мокрые удары, напоминающие звук падающего тела. Гарри стоял на самом краю, босые ноги вмёрзли в иней, но он не чувствовал холода. Не чувствовал ничего.       Эмоции — слабость.       Этот принцип был выжжен в его сознании, как клеймо на руке.       Звёзды над Хогвартсом мерцали холодным, насмешливым светом. Они видели всё. И всё равно молчали.       Внезапно ветер стих. Тяжёлая шерстяная ткань упала на его плечи, согревая окоченевшее тело.       — Мистер Поттер, — голос Снейпа прозвучал неожиданно тихо, без привычной язвительности, — Три часа ночи. Вы либо решили устроить заплыв в ледяной воде, либо окончательно потеряли рассудок.       Гарри медленно повернул голову. В глазах Снейпа не было осуждения — только усталое понимание.       — Простите, профессор. Я просто... потерялся.       — Во времени или в себе?       Тишина.       — Вы не отчитаете меня за нарушение комендантского часа?       — Сегодня — нет.       Луна отражалась в чёрной глади воды, как бледный безмолвный свидетель.       — Я не жалею, — вдруг сказал Гарри. — О том, что сделал.       Снейп не моргнул.       — Я знаю.       — И вы не спросите, жалею ли я о чём-то ещё?       — Зачем? — Снейп скрестил руки на груди. — Сожаление — это роскошь для тех, у кого был выбор.       Гарри сжал кулаки. Лёд под ногами треснул.       — Если однажды эта... пустота станет слишком тяжёлой, — Снейп произнёс это неохотно, будто слова обжигали ему губы, — моя дверь открыта.       И тогда случилось нечто невозможное. Снейп шагнул вперёд и обнял его.       Гарри замер. Его тело напряглось, готовое оттолкнуть, убежать, ударить — но вместо этого... расслабилось. Голова сама упала на плечо профессора, а пальцы вцепились в чёрную ткань мантии, как утопающий хватается за спасительную верёвку.       — Я не знаю, как это — жить иначе, — прошептал Гарри.       — Начни с того, чтобы просто дышать, — ответил Снейп. — Остальное придёт позже.       Ветер снова поднялся, но теперь он казался чуть менее ледяным.       Кабинет Снейпа. Неделю спустя.       Гарри стоял у двери, не решаясь постучать.       Но дверь открылась сама.       — Я чувствую твое присутствие еще с коридора, — сухо сказал Снейп, отходя в сторону.       Гарри вошел.       — Мне снится их кровь.       Снейп не удивился.       — И мне — мои ошибки.       Гарри посмотрел на него.       — Вы думаете, я монстр?       — Я думаю, что ты выжил.       И в этот момент что-то внутри Гарри треснуло.       Он не плакал.       Но впервые за долгие годы... почувствовал.       А Снейп просто стоял рядом, давая ему время.       Как тот, кто понимает.