Бывало поздно ночью... Я лик твой вспоминал

Стояла чудная ночь в Ванильном королевстве — дивная, таинственная, словно со страниц самой прекрасной сказки. Звёзды, аки брызги белой краски на тёмно-синем холсте небосвода, сияли сегодня, казалось, ярче, чем во все прошлые дни. Будто старались показать себя во всей красе или затмить тонкое очертание уходящей луны. Ха! Как гордо и смело! Как жаль, что звёзды меркли в утончённом свете полумесяца, что плыл меж ними так кратко и величаво, окутывая молочным сиянием всё, что только было видно его глазу. Абсолютно всё вокруг — деревья, что отбрасывали тени, точно причудливые узоры, и кусты, которые в тёмном ужасе ночи сливались в её единении, и даже парочка печенек, что сидела посреди самой, что ни на есть, лучшей поляны в этом королевстве. — Неужели тебе не кажется, что здесь необычайно красиво? — мягко произносит Чистая Ваниль, смотря прямо в небо, такое же чистое, как и его имя, но такое холодное по ощущениям. Ему нравилась ночь. Это то время, когда солнце не печёт и не слепит, когда хочешь взглянуть в прекрасное небо. По его мнению, в отличие от солнца, луна не затмевала собой небо и не жгла разноцветные очи, а звёзды лишь шептались с ней, не крича о себе. На это можно смотреть сколько угодно, лишь слушая биение собственного сердца. В его полуприкрытых глазах отражается вся красота ночной небесной глади, точно две маленькие вселенные, которыми в отражении чужих глаз и залюбовался Теневое Молоко. Почему ему вдруг захотелось верить, что в отражении этой вселенной есть место и для него? После этих слов брови его сдвинулись, переносица сморщилась, будто от внезапной физической боли, и он отводит взгляд — резко, почти с отвращением. В некоторой степени от смущения перед своими мыслями. — Такое же нудное, как и ты, — произнёс зверь своим чуть сиплым голосом, в котором прозвучало уже обыденное раздражение. Затем — едва уловимый, но тяжёлый вздох. Мало печенек могли переносить его характер, но Ванильный король делал это уже на протяжении очень продолжительного времени. Он терпел. Терпел упорно и безропотно. Это одновременно поражало и злило. Мало того, что у него отобрали Джем души, так ещё и бросили в королевство, где воздух казался пропитан приторной нежностью — до тошноты, до оскомины. Ещё и к самой милой и сладкой личности, настолько, что джем в жилах засахаривался. И всё же… Взгляд Молока снова притягивается к лицу, на котором он не видит и толики раздражения или досады. Даже и намёка на усталость. Да что с ним, ведьму тебя подери, не так!? — Знаешь… — вдруг достаточно тихо, будто не обращаясь к печеньке рядом, говорит Пьюр. — Когда я поднимаю глаза к ночному небу, где мерцают бесчисленные звёзды, задумываюсь: каждая из них — как чья-то душа, одинокая или согретая теплом другого… Он замолчал на мгновение, но после продолжил в той же манере, словно размышляя вслух, не ожидая ответа. — И просто… Я иногда думаю… Я не смогу осветить весь мир… Как бы сам того не хотел… Но я могу стать огнём для того, кто дрожит в темноте. И тогда, даже если никто не скажет мне «спасибо», само небо отразит мой свет — в далёких созвездиях, в шёпоте ветра, в бесконечной глубине ночи, которая помнит каждое моё деяние. После он оборачивается к Шедоу, и в глазах его не было той слащавой наивности, что можно ожидать, — лишь тихая, непоколебимая уверенность. — Ибо великие дела — это не громкие слова, а те незаметные моменты, когда ты отдал частицу себя, не ожидая ничего взамен. — Зачем ты мне это говоришь? — раздражённо бросает зверь, в голосе которого слышится колючая злоба. — Чтобы ты понял, почему ты сейчас рядом со мной, Теневое Молоко. — Голос Чистой Ванили спокоен, но в нём есть что-то неотменимое, будто это простая, неизменимая истина. — Я не держу тебя для того, чтобы насолить или сделать как можно хуже. Во время своего нахождения рядом с тобой я понял многое. Даже глядя на луну, я думаю об этом. Он делает паузу, и его взгляд скользит по серебристому серпу в небе. — Ложь — как луна: холодная, переменчивая, и свет её — лишь отражение. — Не неси чепухи, — рычит печенька Теневое Молоко, но после фыркает, и его мимика становится расслабленнее, хотя недовольство с лица до конца не сходит. — По-твоему, тогда правда — как солнце: неизменная, яркая, но не каждый может вынести её жар? Он ждёт. Он ожидает вывести таким образом Чистую Ваниль. Он хочет, чтобы эти слова вывели древнего из себя, чтобы его философию перевернули наизнанку, осквернили. И зверь ждал реакции. Горячей, резкой, неприкрытой. И вот губы печеньки напротив вздрагивают, и он… мягко улыбается? ДА ПОЧЕМУ ЕГО ТАК СЛОЖНО ВЫВЕСТИ ИЗ СЕБЯ!? Теневое Молоко отворачивается, скрежеща от злости зубами. Они сжаты так сильно, что, по ощущениям, вот-вот треснет эмаль. Почему он попал именно сюда? Неужели тех мучений в его жизни не хватило, чёртовым ведьмам? Каждый раз жизнь мучает… Снова и снова… Только закроешь двухсотый гештальт… Как на горизонте объявится новый… Неужели в этом и есть смысл его жизни? В постоянном разочаровании? Мысли начинали плотно наседать на плечи, со стремительностью ветра становясь всё хуже и хуже, начиная давить на виски. Хотелось закрыть глаза и раствориться… Просто исчезнуть. Перестать существовать. Чтобы наконец-то перестать мучиться. Он закрывает веки. Так легче. Странно, что только ветер тихо шумит где-то в кроне деревьев. Этот ванильный олух почему-то молчит. "Пф. Ну и пусть… И… И без него лучше… И…" Неожиданно руку накрывает что-то очень тёплое, что сразу отвлекает от плохих мыслей. Шедоу размыкает веки и краем глаза видит чужую ладонь на своей. Оба не дёргаются. Один проверяет, насколько много ему позволено, а второй ожидает, насколько далеко дойдёт первый и сколько он сам сможет выдержать. Пьюр чуть сжимает чужую руку. И… на удивление, его не гонят. Молоко смотрит на руку с явным удивлением, но не отдергивает ладонь с криками, как это можно было ожидать. Но вот через секунду он резко отворачивает голову, а рука остаётся на месте. Глаза на волосах зверя направлены точно на ванильного правителя. И даже в тьме ночи тот готов поклясться — зрачки в них расширились