Идеальный кадр

      Чимин не бросил чужую футболку в корзину, не убрал в шкаф, не спрятал подальше, как обычно прятал вещи, которые больше не хотел вспоминать. Он повесил её на спинку кресла — белую, простую, чуть помятую футболку, которая пахла чем-то чужим и тёплым, и от этого казалась слишком ценной. Она висела там, будто молчаливая улика какого-то преступления, которое не случилось, но боль от него всё равно осталась.       Он вспомнил, как хотел поддаться, как уже почти позволил себе шагнуть ближе, как в груди разлилось тепло, которого он не чувствовал с тех пор, как перестал верить кому бы то ни было. И потом этот всплеск страха: образ девочки в платье, образ женщины с глазами, полными жизни. Всё рухнуло в одно мгновение, и он сбежал так, как всегда сбегал от того, что действительно трогало его по-настоящему.       Он сжал футболку в ладонях, поднёс к лицу и вдохнул. Секунда — и отпустил. Почти машинально хотел отправить её в стирку, смыть с неё этот запах, избавиться от воспоминаний, но не смог. Чимин аккуратно сложил её, медленно, будто каждое движение значило больше, чем просто жест, и положил в ящик. Не выбросил и не забыл, потому что внутри себя всё ещё надеялся, что это была не просто случайность, а нечто, что может повториться.

🩶🩶🩶

      Когда ты живёшь в престижном доме, есть много плюсов. Помимо паркинга, можно арендовать ещё и часть крыши. Именно там и расположились Чимин с Кимом. Воздух уже остывал, и Чимин кутается в худи, принесённое Тэхёном, будто в этом простом жесте есть спасение от слишком громких мыслей. Фотоаппарат лежит рядом, его объектив смотрит в небо, будто сам ждёт идеального кадра. Парни молчат, как умеют только настоящие друзья: не потому, что нечего сказать, а потому, что всё и так понятно.       — Тэ, — голос Чимина будто расслабленный, но каждый звук наполнен страхом, — а ты бы смог... быть с занятым мужчиной?       Тэхён отвечает не сразу... Делает глоток из термоса и ставит его между ними, как будто эта пауза может спасти что-то важное от разрушения.       — Влюбиться — да. Я вообще, наверное, способен влюбиться в любого человека, если ёкнуло сердце, а вот быть с ним... — он пожимает плечами, глядя в глаза Чимина, — зависит от того, кто он, и кто я рядом с ним.       Чимин чуть усмехается, губы его дрожат, но не от холода.       — Я думал, что я правильно воспитан для этого, что я слишком хороший мальчик, а оказалось — нет. Оказалось, всё не так, — грустно сказал Чимин.       Тэхён не спрашивает имя, не спрашивает, давно ли это произошло с Паком, просто откидывается назад и упирается ладонями в плед.       — Он сделал тебе больно?       — Нет, — Чимин отвечает почти сразу, — наоборот. Я как будто обрёл в нём тихое место, но потом вспоминаю, что он не мой, и это место не моё. Его место не со мной... Вдруг я только... только глоток свежего воздуха в его жизни? Хотя, если честно, не похоже.       Тэхён долго молчит, потом смотрит на закат, будто там, за дымкой света, можно найти ответ:       — Мы все иногда кем-то дышим. Вопрос только в том, что будет, когда этот кто-то надышится нами.        Чимин прищуривается. Глаза слегка блестят, но он делает вид, что это от ветра.       — Ты бы ушёл? Если бы знал, что тебя любят... но в жизни тебе не дадут места, только угол в сердце...       Тэхён оборачивается к нему, медленно, словно сам это когда-то проживал.       — Я бы ушёл, если бы понял, что с ним я становлюсь тенью. Но если бы с ним я чувствовал, что становлюсь лучше, сильнее, глубже... тогда, возможно, я бы остался, даже если бы все вокруг говорили «нет». Я бы слушал свои чувства.       Чимин медленно кивает. Не потому что согласен, а потому что так безопаснее, а ещё потому, что внутри всё ещё слишком хрупко, чтобы честно признаться даже себе.

🩶🩶🩶

      Первый день съёмки начался рано, но Чимин, как всегда, появился в студии раньше всех. Это был своего рода ритуал: войти в помещение до того, как оно напитается чужими голосами, чужой энергией, расставить свет не просто по схеме, а по ощущению, которое будет рождаться между объективом и теми, кто встанет перед ним. Тихо сесть и попить кофе, глядя на площадку. Он двигался уверенно, будто каждый его шаг уже был заранее продуман: от расстановки фонов в тёплых глубоких оттенках до выбора музыкального плейлиста, который включал старые инструментальные мелодии — те, что проникают под кожу, не нуждаясь в словах. Это была не просто съёмка, это был диалог, и Чимин собирался вести его по-своему.       Тэхён сновал рядом, проверял технику и настраивал необходимое оборудование, легко подхватывая всё, что Чимин с лёгкостью разбрасывал: «сдвинь тень», «добавь мягкость», «убери рефлекс с пола»...  Они работали, как единый организм.       Чимин сегодня выглядел иначе. Да, стильно, но макияж и украшения были сведены к минимуму, одежда более удобная. Сегодня он снимает не глянец и не селебов, сегодня он фотографирует людей и их эмоции, тут незачем продавать свой образ.        Первые участники подошли к полудню: кто-то смущённо улыбался, кто-то сразу вставал перед камерой с удивительным спокойствием. Их всех объединяло одно: радость, за которой скрывалась усталость, и искренняя вера в важность этой съёмки. Чимин снимал их по одному. Он не торопился, не подгонял, лишь задавал вопросы:       — Что ты чувствовал, когда впервые увидел сценарий?       — Кого напомнил тебе этот герой?       — Кем ты хотел стать в детстве?       Затем он внимательно выслушивал ответы, фотографировал и наслаждался процессом.       Когда дверь в очередной раз открылась, Пак даже не обернулся. Тэхён слегка повернул голову, и глаза его расширились от удивления. Заметив замешательство друга, Чимин поднял взгляд, и сердце его замерло... Юнги...стоял в дверях в тёмной худи, без макияжа, с чуть растрёпанными волосами. Взгляд его был спокоен, как поверхность озера, но чувствовалось, что внутри скрывается нечто большее. Он молча подошёл ближе и встал напротив.       — Мне сказали, ты снимаешь суть, — сказал он тихо.       — Я снимаю то, что люди обычно боятся показать, — ответил Чимин, разглядывая Юнги и отмечая, что в таком виде он ещё привлекательнее.        — Тогда у нас получится хороший кадр, — спокойно сказал Юнги.       Они не двигались, лишь воздух между ними становился плотнее, а камера, которую держал Чимин, будто начала оживать. Пак сделал шаг назад, поднял объектив и впервые за долгое время почувствовал: он снимает не лицо, он будто снимает душу. Юнги стоял перед камерой, не двигаясь, не отводя взгляда, как будто между ними не было ни техники, ни света. Только он и Чимин. Только дыхание, слишком отчётливое в полной тишине, и взгляд, в котором не было ничего случайного.       Чимин смотрел на него через линзу, но всё внутри сопротивлялось привычной работе: Юнги не был обычным героем съёмки, он не играл и не позировал. В его спокойствии чувствовалась колоссальная сила — не та, что демонстрируют нарочито, а та, что выросла сквозь боль и потому стала тихой.       На время съёмки Чимин попросил всех освободить зал. Почему-то сейчас хотелось остаться наедине.       — Расскажи, — попросил Чимин почти шёпотом, будто голос мог разрушить эту плотную, насыщенную атмосферу, — что для тебя значит этот фильм?       Юнги не сразу ответил. Он как бы попытался заглянуть в себя, а когда заговорил, голос его был ровным, но в нём словно зазвучало что-то хрупкое, отчего сердце сжималось.       — Эта история родилась в ту зиму, когда я почти не разговаривал. Я рисовал. Молча. День за днём. Страх, одиночество, воспоминания — всё выходило через линии. Так появился герой: маленький, чёрный, с глазами, как у котёнка, прячущийся под диваном. Его все боялись, и никто не понимал того, что он просто не знал, как стать добрым. Я придумал для него путь. Он прошёл через тьму, обретая друзей, теряя, снова находя. В конце он уже не был чёрным, а стал прозрачным, потому что отпустил всё, что держал внутри.       Чимин продолжал молча снимать. Он не прерывал, не подсказывал, не просил «ещё один кадр» или «немного левее», потому что то, что происходило сейчас, не имело отношения к композиции. Он видел, как у Юнги едва заметно дрожат пальцы, как напряжена линия подбородка, как немного тускнеет взгляд, когда он говорит «одиночество» и как загорается, когда он говорит «прозрачный».       — Этот герой ты? — тихо спросил Чимин, отрываясь от видоискателя.        Юнги посмотрел прямо и впервые за съёмку улыбнулся. Совсем чуть-чуть, почти неуловимо.       — Я тот, кто его придумал.       И этого было достаточно. Чимин опустил камеру. Он чувствовал, как в горле бьётся сердце, но не от влюблённости или от притяжения, а от узнавания. Эта открытость Мина была невероятно сексуальна. Он дышал человеком, который прошёл через свою личную зиму и принёс оттуда историю, способную согреть других.       — Всё, — сказал он, отступая, — больше не нужно. Я снял всё, что хотел.       Юнги кивнул. Чимин не выдержал, подошел и обнял его. Юнги положил руки на его талию и прижал в ответ, затем поднял свою ладонь и нежно дотронулся до щеки. Пак облизнул губы, Мин не выдержал и накрыл их своими губами. Такое лёгкое прикосновение, и от этого хотелось еще больше.       Чимин на секунду вспомнил, что они в павильоне для съёмок. В любой момент кто-то мог войти.       — В гримёрке через полчаса, у меня будет перерыв один час, — прошептал Пак.  Когда Чимин остался стоять один, с камерой в руках, он вдруг осознал, что ему удалось впервые создать идеальный кадр, которого он боялся всю жизнь. И теперь ему предстоит решить: оставить ли его себе или...

🩶🩶🩶

      Тусклый свет ламп вдоль зеркала, запах лака и пудры. В помещении тихо, только приглушённый гул голосов раздаётся где-то далеко снаружи, как будто сцена происходит вне времени и реальности. Чимин стоял, расстёгивая верхние пуговицы рубашки, когда дверь щёлкнула. Он не обернулся: не было нужды. Тело сразу напряглось, как только в комнату вошёл Юнги. Они не обменялись ни словом. Одного взгляда хватило, чтобы всё внутри перевернулось.       Юнги подошёл медленно, как хищник, остановился вплотную, и Чимин почувствовал его дыхание сначала у шеи, потом у губ. Они поцеловались резко, почти грубо. Юнги взял инициативу на себя: его пальцы легли на шею Чимина, скользнули вниз по груди, проникли между пуговиц. Чимин не оттолкнул его, наоборот, подался навстречу, ответил с такой яростью, как будто ждал этого с первой съёмки, с первого взгляда на мужчину, наблюдавшего за ним из тени. Рубашка Чимина быстро упала на пол. Юнги развернул его к зеркалу, прижимаясь сзади, и на мгновение замер, будто впитывая тепло его кожи. Изучая линию позвоночника, коснулся губами между лопаток.       — Хочу тебя, — выдохнул Мин.       — Тогда возьми, — прохрипел Чимин, опираясь ладонями о раму зеркала.       — Не здесь, я не хочу торопиться. Хочу, чтобы было достаточно времени...Хочу долго ласкать тебя…       — Я хочу сейчас, — перебил его Чимин.       Юнги опустился на колени, целуя его поясницу, ягодицы, разминая бёдра горячими ладонями. Его пальцы медленно, с нажимом легли между ног Чимина, исследуя, вызывая дрожь. Он ласкал внутреннюю часть бёдер, прикасаясь языком к чувствительной коже, оставляя влажные, жадные поцелуи. Чимин вскрикнул, выгибаясь, и Юнги лишь усмехнулся, не останавливаясь.       — Чёрт, какой ты красивый, — пробормотал он, стягивая свои брюки.       Юнги приподнял его, обхватив за талию, и, опершись о стену, разместил Чимина так, чтобы между их телами было трение — горячее, влажное, предельно интимное. Он смочил член слюной, засунул его между бёдер Пака и стал размеренно двигаться. Каждый толчок сопровождался звуком удара кожи о кожу и приглушёнными стонами. Руки Юнги скользили по груди Чимина, сжимали соски, царапали живот. Он знал, где должен коснуться, знал, каким должно быть прикосновение, чтобы выбить из Чимина всё: стоны, слабость в ногах, желание.       — Скажи, что тебе хорошо, — попросил он, опалив дыханием ухо.       — Мне… чертовски хорошо, — выдохнул Чимин, и в этот момент Юнги ускорился, удары стали сильнее, жёстче. Его рука удерживали бёдра Чимина, не давая тому соскользнуть, а вторая ласкала член Пака. В напряжении, поту, дрожи им казалось, что они только вдвоём, что остальной мир за дверью стёрт.       Кульминация была яркой... Юнги закрыл глаза, сжавшись в последнем толчке, и Чимин почувствовал, как тепло разливается по коже. Он тоже кончил от трения, от ощущений, от звуков их дыхания, которые наполнили всё пространство. А потом была тишина... Юнги не отпустил его, только медленно скользнул ладонью вверх по животу и мягко прижался лбом к его плечу.       — Не пожалей, пожалуйста, — тихо попросил он.       — Не пожалею, — так же тихо прошептал Чимин, закрывая глаза .

🩶🩶🩶

      Кафе при студии было уютным, немного винтажным. Каждый деревянный стол имел лёгкие трещины, словно хранил в себе чужие разговоры. За одним из таких столов, у окна, в обеденный перерыв сидели Тэхён и Джин: с пастой, двумя чашками американо и тем лёгким напряжением, которое возникает, когда один человек явно что-то знает, а второй чувствует, что это сейчас выльется наружу.       — Слушай, — начал Джин, отодвигая пустую тарелку, — а твой Чимин… он ведь правда не знает, каким образом попал сюда?       — В смысле? — Тэхён чуть наклонил голову.        Он уже успел привыкнуть к тому, что Джин, за всей своей дурашливостью, часто говорит чересчур серьёзные вещи.       — Ну, он ведь думает, что снимает просто для студии, для проекта, что это просто креативная съёмка. И, возможно, считает, что Юнги случайно оказался среди участников.       Тэхён чуть приподнял бровь, но продолжил молчать.       — Он ещё не знает, — с мягкой улыбкой продолжил Джин, — что Юнги придумал этот мультфильм и нарисовал всех основных персонажей. Не знает, что он — один из тех, кто поднимал эту студию с нуля. Он не просто художник, он владелец, он главный... Весь проект, вся эта история — его заслуга.       — Подожди, — выдохнул Тэхён, откинувшись на спинку, — то есть ты хочешь сказать, что вся эта съёмка... это его инициатива?       — А ты думал, почему такой заказ пришёл именно Чимину? — Джин усмехнулся, делая глоток кофе. — Это было красиво. Юнги не настаивал, он просто упомянул в разговоре, что хочет, чтобы Чимин присутствовал на нашем проекте. И…, — Ким задумался, насколько он может подставить друга, и решил рискнуть... — и что хочет провести время с Чимином. Я так понял, что это очень важно для него. Очень...       Тэхён опустил взгляд на стол, провёл пальцем по узору дерева. Теперь многое встало на свои места: внезапный заказ, безграничная свобода, взгляды Юнги на Чимина в перерывах.       — И ты ему не сказал? — спросил Тэхён, не поднимая глаз.       — Нет, потому что тогда всё сломалось бы. Я не буду вмешиваться. Чимин должен сам догадаться, почувствовать. Если этого не случится, значит, ещё не время.       За столом повисло молчание, единственный звук — стук ложки о край чашки.       — Надеюсь, — тихо сказал Тэхён, — он почувствует. Мне кажется, они уже оба по уши, просто боятся сказать это вслух.       — А значит, — Джин улыбнулся, откинувшись на стуле, — конец будет или прекрасным, или разрушительным. Других вариантов с такими, как они, не бывает.       Съёмка длилась весь день, и к её завершению атмосфера в студии будто стала мягче: свет потускнел, шум стих, люди стали двигаться медленнее, а в воздухе осталась только лёгкая пыль, запах кофе и отзвуки чужих голосов. Команда уже собирала оборудование, помощники сматывали провода, а Тэхён где-то в углу спорил с монтажёром, кто из них быстрее соберёт лайтрум-каталог.       Чимин стоял у белой стены, откинув назад голову и прикрыв глаза. Он был вымотан, но чувствовал, что усталость не погасила чувства, а наоборот, обострила их. Всё воспринималось чуть громче: шорох бумаги, скрип штатива, звук дыхания Юнги, стоящего всего в нескольких метрах. После той встречи в гримёрке Мин всегда был рядом. Он почувствовал его присутствие ещё до того, как открыл глаза, ощутил его взгляд, поэтому Пак не удивился, когда услышал тихий, спокойный голос рядом:       — Ты снова отдал всего себя этой съёмке?       — А ты снова пришёл так, будто случайно, но остался, будто специально, — не открывая глаз, усмехнулся Чимин.       Юнги рассмеялся — низко, тепло, по-настоящему.       — Прости, я просто не хотел уходить. Здесь ты такой, каким тебя никто не видит. Ты горишь.       — А ты… наблюдаешь, — сказал Чимин, поворачивая голову к нему.       Их глаза встретились, между ними снова вспыхнуло то, что после произошедшего в гримёрке ни один из них уже не мог отрицать. Юнги приблизился на полшага. Его голос стал мягче:       — Пак Чимин, можно я приглашу тебя на ужин? Просто ты и я ... вместе.       Чимин не сразу ответил. Он медленно посмотрел вниз, как будто задумался, подбирая нужные слова. Он хотел, очень... но там, внутри, ещё было нечто неотпущенное, не до конца прожитое. Он знал: если согласится сейчас, то это будет нечестно по отношению к ним обоим.       — Прости, — сказал он тихо, извиняясь за сам факт отказа, — я не могу. Пока что не могу. Не потому, что не хочу...       Он поднял глаза. В них было всё: боль, нежность, желание, страх. Юнги посмотрел на него внимательно, и в следующую секунду... просто кивнул.       — Хорошо, — ответил он спокойно, но в его голосе послышались нотки разочарования. — Я не буду настаивать. Если это твоё окончательное «нет», я его услышал. — Грустно улыбнувшись, он продолжил:       — Знаешь… я буду очень рад, если ты однажды скажешь «да».       Он медленно повернулся и пошёл к выходу. Не обернулся, потому что знал: если обернётся — не уйдёт. Мин решил для себя, что больше не будет мучить Чимина, он не пойдёт против его воли. А Чимин остался стоять, чувствуя, как внутри что-то горит и ноет одновременно.

🩶🩶🩶

      Когда Чимин вошёл в квартиру, было уже темно. Лишь вечерний свет из окна касался пола мягкими лучами. Он снял обувь, оставил сумку у порога и прошёл на кухню. Там он не стал включать верхний свет, а включил только подсветку у плиты: хотелось полутонов и тишины, чтобы никто не спрашивал о том, как он себя чувствует. Он налил воду в стакан, облокотился о столешницу и выдохнул не резко, но с облегчением. Сейчас не хотелось врать себе: он был разбит из-за крышесносной близости с Юнги, из-за того, что отказался, и из-за чувства вины перед семьей Мина. Он устал скрывать то, что чувствует.       Через минуту послышался щелчок замка, и в квартиру бесшумно вошёл Тэхён, появившись, как всегда, вовремя, не просто как сосед, а как надёжная поддержка для Пака.       — Ты дома, — просто сказал он и поставил в холодильник два пакета. — Я купил суши и мороженое. Можем либо съесть их молча, либо поговорить. Выбирай.       Чимин усмехнулся, не глядя на Кима.       — Поговорить, но с вином.       — У нас осталось полбутылки белого, — констатировал факт Ким.       — Подойдёт.       Они устроились в гостиной, расположившись на мягком диване с бокалами в руках.        — Мы переспали. Точнее, он невероятно отымел мои бёдра. Так страстно целовал, будто только меня в этом мире желает. А потом снова пригласил меня на ужин, — начал Чимин после долгой паузы.       Тэхён не удивился. Только слегка приподнял бровь, словно ждал продолжения.       — Я отказал, хотя очень хотел согласиться.       — Почему отказал? — спокойно спросил Тэхён. Ему хотелось, чтобы Чимин ещё раз для себя вслух высказал то, что его мучает внутри.       Чимин долго молчал, покачивая в пальцах бокал.       — Потому что, если я разрешу себе чувствовать, я уже не смогу остановиться. А если он уйдёт, я не переживу. А он уйдёт, у него же семья. И меня уже затапливает вина с головой, — голос был тихий, почти шёпот. Не от слабости, а от страха испытать всё, о чём он говорил.       Тэхён мягко посмотрел на него и не сказал: «Он не уйдёт». Он знал, что обещания — не лекарство.       — Я понимаю, — он положил ладонь ему на плечо, с теплом, без давления, — но знаешь, что я тебе скажу? Ты не обязан быть готовым, но ты имеешь право хотеть. Ты не должен быть сильным, чтобы быть счастливым. Ты просто можешь попробовать, если по-настоящему этого хочешь. Шаг за шагом, без обещаний, без гарантий, но с собой настоящим. Помни, что главное — процесс, а не итог.        Чимин опустил взгляд и впервые не попытался скрыть, как глаза блестят от непролитых слёз.       — А если я всё испорчу?       — Тогда испорти красиво, — мягко улыбнулся Тэхён, — но, пожалуйста, не отказывай себе только потому, что однажды кто-то научил тебя бояться счастья. И перед тем, как говорить о его семье, не стоит ли поговорить об этом с ним? Он целует тебя чуть ли не при всех. Может, стоит это обсудить с ним?       После недолгой паузы Тэхён спросил:       — Кстати, ты видел новости?       — Нет ещё, — Чимин внимательно посмотрел на друга, — что-то случилось?       Тэхён посмотрел на него долго, как бы примеряясь, стоит ли говорить. Потом всё же выдохнул:       — На Сон Ёнхо подали в суд за домогательство. Девушка-официантка из ресторана. Дело было ещё до свадьбы, она только сейчас решилась.       Чимин замер. Что-то внутри защемило. Он молча посмотрел в окно, сцепив пальцы в замок, медленно вдохнул.       — Значит, не я один, — наконец сказал он.       — Нет, не один, вас, возможно, даже не двое, и ты можешь помочь, если дашь показания, — осторожно продолжил Тэхён. — Но только если ты хочешь. Никто не будет давить.       Чимин кивнул почти сразу.       — Я хочу. Я не мог тогда ничего сказать. Мне казалось, что если скажу, то я будто сломаю что-то в себе, в своей карьере, но сейчас… — он замолчал, провёл пальцами по чашке, — сейчас я просто не хочу, чтобы это случилось с кем-то ещё.       Тэхён потянулся через стол, крепко, без слов, сжал его ладонь, и в этом молчании поддержки было больше, чем в любых словах.       — Я горжусь тобой, Пак Чимин, не как фотографом, а как потрясающим человеком.       — Спасибо, Тэ.

🩶🩶🩶

      Второй день съёмки начался без особого энтузиазма. Чимин пришёл в студию почти на автомате, с кружкой чёрного кофе. В его глазах будто ещё не рассеялась ночь. Его обычный наряд — яркий, стильный, с вызовом — сегодня уступил место серой толстовке и рваным джинсам. Он выглядел тише, проще, чем вчера, как будто пытался спрятать то, что всё ещё болит внутри. Большую часть времени он молчал, лишь коротко кивал команде и сосредоточенно настраивал свет.        Первыми участниками были аниматоры, которые рассказывали свои истории, улыбались, смущались и оживали перед камерой. Чимин работал с ними тонко, ловко, как всегда, но сегодня в его глазах не было привычного блеска, только сухой профессионализм и немного грусти. Дождавшись перерыва, Чимин позволил себе выдохнуть: сел на подоконник с чашкой горячего чая, притянул колени и с удовольствием вдыхал пар. Пить не хотелось, просто нужно было почувствовать тепло, хоть какое-то.       Вдруг он услышал смех, тонкий, звонкий, детский... Он повернул голову и застыл: на деревянный высокий стул, тот самый, на котором сидели участники съёмки, ловко залезала девочка лет четырёх в бледно-жёлтом платье с цветочками, с косичками, украшенными лентами. Она решительно забралась и села прямо в центр, выпрямив спину, как будто знала, что её сейчас будут фотографировать.       — А меня снимать? — спросила она серьёзно, свесив ножки.       Чимин впервые за два дня расхохотался по-настоящему живо, легко. Он встал и подошёл к ней.       — Тебя зовут… Ари, верно? — спросил он, уже догадавшись, кто она.       — Ага! — гордо кивнула малышка. — Ари Сон. А тебя Чимин зовут?       Он улыбнулся, чуть смягчившись, и кивнул.       — Да, Пак Чимин. А ты очень храбрая, прямо как настоящая модель.       — Я принцесса! — возразила она. — А принцессы всегда уверенные, потому что у них есть корона.       — Ну тогда, — Чимин театрально огляделся, — пойдём пить чай, ваше высочество?       Они сели в зоне отдыха, и он налил ей немного яблочного сока в кружку, рядом поставил печенье. Ари деловито взяла печеньку, откусила и вдруг совершенно неожиданно произнесла:       — Юнги каждый вечер грустит. Всё думает, как завоевать какого-то Чимина. Наверное, он его очень любит.       Печенье чуть не выпало из рук Чимина. Он замер, растерянно и неловко посмотрел на неё, словно его поймали на чём-то запретном. В горле что-то сжалось.       — Главное, чтобы его любила твоя мама, — осторожно сказал он, не зная, зачем вообще открыл рот. Это было больше защитой, чем ответом.       Ари пожала плечами.       — А я ему и говорю: подойди и как поцелуй в губы! Твой Чимин сразу всё поймёт и будет с тобой, — не унималась девочка. — А мама и так его любит, он же её брат. Мы семья.       В голове словно щёлкнуло: брат... сестра... Семья, но не та, о которой он думал. Не жена, не дочь, а сестра и племянница. Он закрыл глаза. В груди вдруг всё разом обрушилось: напряжение, недосказанность, страх. Он вдруг понял, насколько глупо себя вёл: испугался, быстро сделал вывод, не позволил себе даже спросить. А Юнги… всё это время просто ждал, давал время, не давил...       Ари, не замечая его внутренней бури, болтала ножками и с удовольствием допивала сок, а Чимин вдруг рассмеялся, не громко, а тихо, будто воздух в груди стал легче. Он посмотрел на неё с благодарностью, которую она не могла понять, и шепнул:       — Спасибо тебе, принцесса.

🩶🩶🩶

      Чимин искал Юнги. Он не знал, где именно тот может быть. В офисе? В зале просмотра? На террасе с телефоном? Он просто шёл, с полным ощущением того, что между ними вдруг исчезли стены и теперь осталась только дорога, которую он должен пройти до конца. Каждый шаг отдавался в груди, но страха больше не было, только ясность.       Он увидел его с в коридоре, у окна, в тени, с кружкой в руке. Юнги стоял и смотрел на город, как будто искал ответы в крышах и стёклах зданий, будто пытался отвлечься, но не мог. Чимин остановился и несколько секунд просто смотрел. Юнги услышал шаги, но не обернулся.       — Привет, — сказал Чимин спокойно, не спеша.       — Привет, — отозвался Юнги так же тихо.       Они молчали. Просто стояли рядом.       — Ари мне кое-что рассказала, — произнёс Чимин, не глядя на него. — Она сказала, что ты не женат, что она твоя племянница, а её мама — твоя сестра.       Юнги улыбнулся улыбнулся уголками губ.       — А ты думал иначе?       — Я испугался. Сразу, как только увидел тебя с ней... и с ребёнком. И просто... закрылся, как дурак. Я подумал, что я для тебя что-то временное.       Он усмехнулся, но в голосе не было самоиронии, а только усталость и честность.       — Мне трудно сразу доверять, Юнги. Я многое держу в себе, потому что слишком часто ошибался в людях. Я думал, что защищаю себя, когда избегал занятого мужчину, а оказалось, что на самом деле я просто отказываюсь от того, что важно.       Юнги повернулся к нему. В этот момент в его взгляде не было ни упрёка, ни боли. Только тепло, которое согревает, когда ты потерял дорогу.       — И ты пришёл, несмотря на всё это.       — Я пришёл, — кивнул Чимин, — потому что хочу попробовать. Я не знаю как, не умею, но… хочу.       Он сделал шаг в сторону Юнги, потом ещё один. Они стояли ещё на расстоянии друг от друга, но уже в этот момент были ближе, чем просто друзья. Ближе, несмотря на страх.       — Скажи, ты всё ещё хочешь пригласить меня на ужин? — спросил Чимин, поднимая глаза.       Юнги медленно поставил чашку на подоконник, приблизился на полшага и, глядя прямо в его глаза, ответил:             — Нет. Я хочу пригласить тебя в свою жизнь.