Коты без прикрас

В день, знаменующий собой старт Пашиной новой жизни, оба его кота четко дали понять, что их вполне устраивает старая. И ничего менять они не намерены.         До выхода оставалось четверть часа, квартира выглядела непривычно чистой и сиротливой, набитый чемодан скучал у дверей — все было готово к большим переменам. Только рюкзак с иллюминатором и забранная пластиковой решеткой сумка-переноска сияли первозданной пустотой — будто нет здесь никаких котов и никогда не было. Вот же зас… засада.         Дважды и трижды перепроверив все нычки, Паша выгреб с десяток фантиков, пяток мячиков, пробку из-под шампанского и невесть откуда взявшуюся резинку для волос (которыми не пользовался по причине модной сибирской прически «лысый ежик»), но самого главного так и не нашел.         - Николай и Александр! — подпустив суровости в подсевший от долгого кыс-кысанья голос, объявил он. — Живо тащите сюда свои пушистые жопы, а не то…        Однако коты знали, что никакого продолжения, помимо словесного, после «а не то» не последует, и потому свои пушистые жопы оставили на месте. Где бы это место ни было…        * То, что звать животных человеческими именами — не всегда хорошая идея, Паша понял после того, как престарелая соседка сверху едва не заявила на него в соответствующие инстанции, решив, что новый обитатель съемной однушки въехал туда с двумя малолетними сыновьями, на которых с удручающей частотой орет благим матом. И ладно бы только орал: мальчишки есть мальчишки, они и святого до крика доведут — так ведь бьет смертным боем! Иначе откуда эти пронзительные нечеловеческие вопли? Спасибо, что, прежде чем звонить куда надо, решила сама пристыдить непутевого отца-одиночку. Пришлось звать в гости, показывать «сыновей» и заверять, что вопли действительно не человеческие. И шум вовсе не оттого, что Паша кого-то бьет, а просто такой вот у него один из «сыночков» голосистый. Жрать хочет — вопит, на лоток надо — вопит, скучно — вопит, братик по морде надавал — вопит, из мусорки вытащили — вопит… Ну и так далее. Соседка вроде бы прониклась, лишь попросила впредь орать потише — если не «сыночка», то хотя бы «папашу»: стены-то картонные. С той поры Паша приноровился костерить нашкодивших котов полушепотом, но переименовывать не стал — куда уже, один раз переименовал и хватит.        Николая и Александра Паша увидел на передержке, куда его затащила подруга Эмма. Эмма хотела себе котика, Паша никаких котиков не хотел: мешали работа и съемная квартира. В итоге Эмма ушла без питомца, зато Паша неожиданно для самого себя обзавелся сразу двумя. (Квартиру, правда, пришлось искать другую, да и Эмма в его жизни надолго не задержалась, но то было позже).        - Этих отдаю только вдвоем, — категорично сказала владелица передержки. — Они как братья.        Лежащие в обнимку «братья» походили друг на друга примерно как лопух на маргаритку. Кота помельче, рыже-белого, незамысловато звали Кисой, и Паша, честно говоря, на первый взгляд решил бы, что он и есть киса, в смысле кошка, а не кот. Был Киса весь какой-то маленький, складный, тщательно приглаженный, с точеной мордочкой и томными, словно подведенными глазами. Кот покрупнее — серо-белый, длинный, тощий и угрюмый — щеголял выдающимися ушами и дурацкой, как на Пашин вкус, кличкой Нэко. Эмма отправилась смотреть прочих обитателей передержки, а Паша, будто загипнотизированный двумя взглядами — сонным и пристально-настороженным — остался торчать у лежанки. Через полминуты Нэко, которому наскучило пялиться на зависшего кожаного, грызанул братца за прилизанную шейку, получил ответочку и заорал пожарной сиреной, на неожиданно высокой ноте. Вот тогда полуоглохший Паша и решил вдруг, что ему надо. Да, сразу двоих, раз уж они комплектом.         Нэко Паша переименовал сразу, чтоб не корежило — в Нико. Вроде и похоже, но не так бесяче. А из Нико вскорости получился Николай: просто потому, что воспитание у подобрышей хромало на все четыре лапы, а фраза «Николай, какого хрена вы опять обоссали ковер?» звучала более весомо, чем то же самое, но с «Нико». Робкий с виду, Николай оказался натурой решительной и осляче упрямой, впрочем, не лишенной художественной жилки — во всяком случае диван он драл весьма вдохновенно, время от времени отходя, задумчиво созерцая результат и возвращаясь, чтобы добавить пару штрихов. Периодические прилеты тапкой в благодарность за свое творчество он воспринимал стоически: в топку комфорт, жизнь настоящего творца полна преград и лишений! Еще Николай тяготел к скалолазанью, быстро приучив Пашу убирать с высоких полок хрупкие предметы и заглядывать в шкафы, прежде чем захлопывать дверцы. Ну и вокальное мастерство, конечно: «пел» Николай громко и пронзительно, по любому поводу и без.        Что до Кисы, тот довольно быстро превратился в «Кысу» (так удобнее показалось звать), «Кыса» сократился до «Кса», «Кса» стал Александром. В пару к Николаю, чтоб обидно за куцый огрызок имени не было. Вел себя Александр куда спокойнее, безобразничал умеренно и лишь изредка напоминал, что в тихом омуте черти водятся, откаблучивая такое, что Паша только за голову хватался. Вокальные экзерсисы Александр не жаловал, он вообще был молчалив — или это по сравнению с Николаем казалось? Зато питал горячий интерес к стоящей в углу гитаре. Интерес, в основном, заключался в том, что Александр, демонстрируя чудеса эквилибристики, на гитаре дрых, благо что Паша специализировался на ударных и за гитару брался редко. Но если требовалось занять его надолго, Паша вытаскивал инструмент из чехла, укладывал на пол, и Александр мог битый час трогать гриф лапкой, прислушиваясь к шуршанию и мелодичным «трунь», которые получались, когда коготь цеплял струну.         Николай, кстати, музыки тоже не чурался, регулярно гуляя туда-сюда по старому пианино, доставшемуся Паше в аренду вместе с квартирой. Променад сопровождался вереницей диссонансных последовательностей с перерывами на ужасающий кластерный квинтаккорд всякий раз, когда Николай внезапно решал, что испачкался, и с размаху плюхался на жопу, чтобы вылизаться. Паша от такого саундтрэка к своему быту морщился, однако клап не закрывал, умиляясь: музыкальные детишки, все в папашу.        Музыка и привела его к этому дню: пятнадцать (уже пять!) минут до выхода, осиротевшая квартира, набитый чемодан. И ни намека на котов.        *        Когда стало ясно, что время поджимает, Паша пошел на крайние меры: из пакета с тормозком появилась упаковка чипсов со вкусом краба. Стоило безжалостно разодранной упаковке хрустнуть, как оба кота материализовались из воздуха (или из-за шкафа, придвинутого к стене так, что и мышь вряд ли бы пролезла) и принялись тереться о Пашины ноги, задирая головы и тарахтя, словно парочка небольших тракторов. Паша со вздохом разломил чипсину, сунул по куску вредного, но такого желанного угощения в разверстые розовые пасти и, не давая лакомкам опомниться, вероломно схватил обоих за шкирки и распихал по переноскам. Александр принял судьбу безропотно, Николай издал полный крабовых чипсов и уязвленного самолюбия вопль, но, пошебуршавшись в знакомом рюкзаке, быстро угомонился. Спокойно стало и Паше.         «Куда ты собрался? — урезонивали его родственники и знакомые. — Делать музыку можно и здесь. Ты же там никого не знаешь! Ладно бы с друзьями ехал, еще понятно, а у тебя только коты».         «Зато какие коты!» — отшучивался Паша.        Родной город стал маленьким и тесным, давил, не позволял развернуться. К тому же не отпускало чувство, что здесь ему кого-то не хватает. И там, в чужом далеком миллионнике, кому-то не хватает его. Будут у него знакомства, найдутся и друзья — те, с которыми можно вместе гореть общим делом — и если эти друзья будут хоть немного напоминать его котов, лучшего нельзя и пожелать, потому что в своих котах Паша души не чаял, пусть порой и посылал в сердцах по неизвестной хвостатой матушке.        Осторожно надев рюкзак, Паша подхватил сумку, взял чемодан и, не оглядываясь, шагнул за дверь.