Слабый Герой: Возвращение

Сыин не знал, что Сухо выписался, пока не пришёл в больницу. Он нёс с собой лёгкий пластиковый пакет — внутри была книга в мягкой обложке, та самая, о которой Сухо однажды вскользь упомянул. Что-то про то, что "давно хотел, да всё руки не доходили". Сыин помнил этот момент чётко, потому что в тот раз голос Сухо был почти живой — как будто за больничной тишиной снова прятался человек, а не просто пациент с капельницей в руке. — Палата 302? — Медсестра посмотрела на него поверх очков. — Он уже выписан. Сыин замер, не сразу осмыслив сказанное. — Как… давно? — Вчера утром. Просто. Никаких «спасибо за визиты», никаких «береги себя». Ни «я ухожу», ни «увидимся». Ни даже жалкого, холодного «пока». Пусто. Как будто Сыина никогда не было рядом. Он стоял посреди больничного коридора, белого, как забытая страница, и в тишине, прерываемой лишь отдалённым скрипом каталок, чувствовал, как внутри всё съёживается в маленький узел. Было ощущение, что воздух стал тяжелее, вязкий — как вода, в которой кто-то попытался дышать. Сыин вышел на улицу. Дождь моросил беззвучно, почти нежно, но от этого не менее жестоко. Он не открыл зонт. Зонт казался лишним, искусственным, ненужным. Этот дождь не был бурей — он был терпеливым, тихим, изматывающим. Тем самым, что сочится часами, вгрызаясь в кожу, в волосы, в мысли. Мелкие капли цеплялись за ресницы. Пальцы на пакете начали скользить от влаги. Он прижал его ближе к груди, будто это было что-то живое. Он достал телефон и, не сразу решившись, написал: "Ты выписался? Почему не сказал?" Сообщение зависло в сером облаке тишины. Минуты шли, как капли дождя по шее. Медленно, упорно, бесцельно. Ответ пришёл. Одинокая реплика в пустом чате. "Не думал, что это важно. Всё равно хотел сам справиться." Сыин смотрел на экран. Минуту. Две. Три. Пальцы зябко сжимали пластиковый пакет, и он слышал, как тонко шуршит полиэтилен — звук, почти унизительно бытовой на фоне того, как в нём что-то неуклюже оседало внутрь. Он даже не солгал. Не попытался смягчить. Не сказал «прости» или «не хотел тебя ранить». Просто — «не думал, что важно». Прошла неделя. Дождь за окном кафе стекал по стеклу мутными дорожками, размывая огни уличных фонарей в длинные жёлтые полосы. Внутри было тепло, но от сырости за окном казалось, что холод просачивается сквозь стены, оседает на коже липкой плёнкой. Запах кофе — горький, обжигающий — смешивался с ароматом свежей выпечки, но Сухо, кажется, не замечал ни того, ни другого. Он сидел, сгорбившись, будто старался занять как можно меньше места, будто боялся, что его присутствие здесь — ошибка, которую вот-вот заметят. Бумажный стакан в его руках слегка дрожал. Не так, чтобы это бросалось в глаза — скорее, лёгкая, почти механическая вибрация, будто под кожей у него работал крошечный, сломанный моторчик. Сыин заметил это сразу. Заметил и то, как Сухо избегает его взгляда, как его пальцы время от времени сжимаются, будто проверяя, всё ли ещё на месте. — Ты нормально? — Сыин старался звучать спокойно, но в голове уже крутилось что-то тревожное, навязчивое. Он выглядит хуже. Намного хуже. Сухо медленно поднял глаза. Они были тусклыми, будто покрытыми пеплом. — Да, просто устал. — Голос его был плоским, без интонаций, словно он заранее отрезал себе путь к любым объяснениям. Он отвёл взгляд, уставившись куда-то за спину Сыина, будто там, на стене, было что-то невероятно важное. — Работу ищу. — И как? Сухо усмехнулся. Это был странный звук — что-то между смешком и резким выдохом. — Меня не берут. — Он провёл пальцем по краю стакана, собирая капли. — Один раз взяли — потерял сознание через три часа. Потом сказали: "Нам не нужно, чтобы ты умирал у нас в офисе." Он произнёс это с какой-то неестественной лёгкостью, будто рассказывал анекдот, но глаза его оставались пустыми. Сыин почувствовал, как в груди сжимается что-то холодное. — Бля... — он хотел что-то добавить, но слова застряли в горле. Сухо отпил кофе, сморщился — слишком горько, слишком горячо — и продолжил, словно не замечая его реакции: — Я встретил одного парня. Сказал, что мы раньше вместе были в группе какой-то. Музыкальной, кажется. — Пауза. — Сказал, что я "изменился". Он произнёс это слово с какой-то странной интонацией, будто проверял, как оно звучит. — А я даже не знал, как его зовут. Представляешь? Внезапно он поднял глаза на Сыина — резко, почти вызывающе. Взгляд его был острым, но в глубине что-то дрожало, как огонёк на ветру. — Все, кто меня помнит, говорят это. "Ты не такой". — Он сжал стакан так, что тонкий картон слегка смялся. — Ну и кто я тогда? Тишина. За окном дождь стучал по асфальту, по крышам машин, по пластиковым козырькам — монотонный, нудный звук, заполняющий паузу. Холодильник за стойкой гудел, иногда вздрагивая, будто пытаясь сбросить с себя лёд. Сыин чувствовал, как между ними натягивается что-то невидимое — тонкое, но прочное. Стена. Или проволока. Или стекло. Каждый раз, когда он пытался заглянуть за неё, Сухо отстранялся, уходил в себя, прятал взгляд. — Я просто... — Сухо сжал пальцы, костяшки побелели. — Я вообще не знаю, кто я. А все ведут себя, будто я обязан. — Ты никому ничего не обязан. — Сыин сказал это сразу, почти резко. Даже не подумав. Потом, чуть тише, добавил: — Но и я не обязан притворяться, что всё равно. Сухо замер. Казалось, он даже перестал дышать на секунду. Потом медленно, очень медленно, опустил глаза. — Странно, что ты мне это говоришь. Голос его был тихим, почти шёпотом. Будто он боялся, что если скажет громче — что-то сломается. Сыин хотел ответить. Хотел сказать что-то ещё — но в этот момент официантка подошла к их столику, спросила, не нужно ли им что-то ещё. Момент разрядился. Сухо откинулся на спинку стула, снова отгородившись. А дождь за окном лил и лил, смывая следы на тротуарах. — Странно? А что, мне должно быть всё равно? — Сыин сказал это ровно, но в голосе проскользнула лёгкая хрипотца, будто слова зацепились за что-то внутри. Его пальцы слегка постукивали по краю стола — медленно, методично. Он видел, как Сухо напрягся. Видел, как его пальцы под капюшоном сжали край кофты — его кофты, слишком широкой, слишком чужой на Сухо сейчас. Она висела на нём, как на вешалке, Сыин частенько носил оверсайз кофты. Вдруг он с болезненной ясностью вспомнил тот день, когда отдал её. "Вернёшь, когда увидимся", — он тогда даже не думал, что это "когда" растянется на столько месяцев, а именно на двадцать восемь. Сухо всё ещё не смотрел на него. Его профиль под капюшоном казался резким, почти хрупким — скулы выпирали сильнее, чем раньше, губы сжаты в тонкую линию. — Ты её так и не вернул, — вдруг сказал Сыин. Сухо вздрогнул, наконец повернув голову. Его глаза — широкие, чуть испуганные — мелькнули из-под ткани. — ...Что? — Кофта. Моя. — Сыин наклонился чуть вперёд, не отпуская взгляда. — Или ты думал, я не узнаю? Сухо замер. Потом его рука медленно потянулась к капюшону, будто он только сейчас осознал, что на нём надето. — Я... — голос его сорвался. Он резко отвёл глаза. — Ты же знаешь, я не помню.. Я забыл короче. — Забыл, — повторил Сыин без интонации. Тишина снова натянулась между ними, но теперь в ней было что-то новое — что-то острое, почти электрическое. Сухо сжал кулаки, спрятанные в рукавах. — Ты хочешь её обратно? — спросил он, и в голосе его прозвучало что-то странное — не то вызов, не то обречённость. Сыин медленно выдохнул. — Нет. — Он откинулся на спинку стула, не сводя с него глаз. — Но если собираешься прятаться — хотя бы делай это не в моих вещах. Сухо резко поднял на него взгляд — и впервые за весь вечер Сыин увидел в его глазах огонь. Настоящий, живой. — Я не прячусь. — Нет? — Сыин чуть приподнял бровь. — Тогда почему ты сидишь, как будто хочешь провалиться сквозь землю? Сухо открыл рот — чтобы огрызнуться, чтобы сказать что-то резкое — но вдруг замолчал. Его дыхание участилось, пальцы дёрнулись. А Сыин понимал. Понимал, что задевает его, понимал, что, возможно, перегибает. Но это было лучше, чем смотреть, как Сухо медленно рассыпается в пыль прямо перед ним. Лучше злость, чем пустота. — Ладно, — наконец прошептал Сухо. Он резко встал, кофта съехала с одного плеча, обнажив острый ключицу. — Ладно, ты прав. Я прячусь. Доволен? Сыин не ответил. Просто смотрел. Сухо нервно провёл рукой по лицу, сдвинул капюшон — и вдруг резко дёрнул кофту через голову, сбрасывая её. — На, забирай. Он швырнул её на стол. Кофта грубо шлёпнулась между ними, мятой грудой ткани. Сыин даже не взглянул на неё. — Я же сказал, не надо. — Тогда зачем ты вообще... — Сухо оборвал себя на полуслове. Его руки дрожали. Сыин медленно поднялся. — Потому что ты здесь. Потому что ты живой. — Он сделал шаг вперёд. — И потому что мне не всё равно. Сухо застыл. Его глаза снова стали широкими, потерянными. А Сыин уже наклонился, поднял кофту и аккуратно накинул её обратно на его плечи. — Надень. Здесь холодно. Сухо не сопротивлялся. Но когда ткань снова коснулась его кожи, он вдруг сжал её в кулаках — так сильно, что пальцы побелели. — Чёртов идиот... — прошептал он, но голос его сломался. Сыин усмехнулся. — Да. Наверное. — Не помню каким ты раньше был, но почему-то мне кажется не таким. — Сухо скрестил руки и словно утонул в стуле. Сухо сидел, сжав кулаки на коленях. Взгляд его упорно избегал Сыина, блуждая по стенам кафе, по потрескавшейся штукатурке, по пятнам на столе — куда угодно, только не в эти глаза, которые видели слишком много. — К тому же, это в обе сторыны идёт если что. Не знаю, каким ты меня запомнил, — голос его звучал глухо, будто из-под толщи воды. — Но тот человек исчез. Сыин молча наблюдал, как бумажный стакан в его руках медленно деформируется под давлением пальцев. — Помнишь нашу первую встречу? Тишина между ними стала осязаемой. Сухо резко дернул плечом: — Нет. И не хочу помнить. — Заязвил Сухо и фыркнул отвернувшись. — Врешь. Глаза Сухо на мгновение встретились с Сыиными — и сразу же побежали в сторону. Его дыхание участилось. — Ты не понимаешь... Все смотрят и ждут, что я вдруг стану тем, кем был. А я... Он замолчал, пальцы нервно забарабанили по столу. Сыин наклонился вперед: — Спроси меня. — О чем? — О чем угодно. О том, каким ты был. Что любил. Что ненавидел. Сухо замер. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли страх, то ли надежда. — ...Каким я был? — Невыносимым, — Сыин почти улыбнулся. — Упрямым как осел. Всегда лез туда, куда не просили. Неожиданно уголки губ Сухо дрогнули. — И... что еще? — Ты обожал сладкий кофе. Прямо до тошноты. Сухо посмотрел на свой стакан, потом на Сыина. — Сахар? — Три ложки. Как у пятилетки. Наступила пауза. Где-то зазвенел колокольчик на двери, зашипел кофемашина. — А сейчас... — Сухо медленно поднял глаза, — ...я все еще невыносим? Сыин встретил его взгляд: — Даже больше, чем раньше. И в этот момент что-то изменилось. Может быть, угол наклона головы. Или выражение глаз. Но вдруг стало ясно — где-то там, под грудой обломков памяти, он все еще существует. Тот самый человек. Дождь за окном стих. В кафе стало тихо. — Значит... — Сухо осторожно потянулся к сахарнице, — ...начнем с трех ложек? Сыин кивнул. И впервые за долгое время между ними возникло что-то, отдаленно напоминающее понимание. Сухо медленно размешивал сахар в кофе, ложка звенела о края стакана. Он все еще избегал прямого взгляда, но теперь в его движениях было меньше напряжения. — Три ложки... — пробормотал он. — И что еще? Сыин откинулся на спинку стула, изучая его. Сухо сидел, сжав в руках стакан, пальцы его слегка дрожали. Он не поднимал глаз, но было видно, как напряглись его плечи при этих словах. — Ёни — повторил он тихо, как будто пробуя это имя на вкус. Оно казалось чужим. Сыин смотрел на него — на эти впалые щеки, на тени под глазами, на хрупкие запястья, торчащие из слишком широких рукавов. Таким он его не помнил. — Ты... ты кормил её завтраками перед школой, — продолжил он, голос стал тише, но твёрже. — Бабушка ворчала, что молока не хватает, а ты делал вид, что не слышишь, и подливал ей ещё. Сухо медленно поднял взгляд. В его глазах было что-то новое — не пустота, не злость. Растерянность. — У неё не было дома, — Сыин говорил тихо, пальцы медленно сжимали стакан. — А ты взял и разрешил жить с тобой и бабушкой. Работу нашёл, следил, чтобы она ела... Вот каким человеком ты был, Сухо. Тень пробежала по лицу Сухо. Он сидел, сгорбившись, руки спрятаны в рукавах слишком большой кофты. — Я... не помню, — голос его звучал хрипло. — Знаю. Пауза. За окном шумел дождь. Вскоре они допили кофе, и теперь Сухо был уверен — он ненавидит горькое. Даже с сахаром. Даже если это «самый правильный вкус». Он изо всех сил пытался не морщиться, пока пил, но язык предательски слипался, а взгляд всё чаще скользил к стеклянной витрине, за которой мимоходом плыл мокрый город. А ещё Сыин смотрел. Не отрываясь. Долго. Словно изучал. Словно пытался прочитать между морщинами на лбу и напряжённой улыбкой какой-то невидимый текст. Сухо чувствовал это кожей. Каждую секунду. Каждый раз, как случайно поднимал глаза. И каждый раз внутренне морщился. — Ты вообще когда-нибудь моргаешь? — пробормотал он в какой-то момент, стараясь сделать это шуткой. Сыин только пожал плечами и как будто чуть усмехнулся. — А зачем, если и так видно всё? Сухо отвернулся, глубоко вдохнул. Ему стало жарко. Хотелось либо встать, либо провалиться под стол. Или под землю. Сыин заплатил за обоих. — Эй, не надо было, — пробормотал Сухо, когда тот оставил купюры на столе, будто бросил их — быстро, незаметно. — Ничего. Потом мне вернёшь, — Сыин махнул рукой, даже не обернувшись. Голос лёгкий, почти небрежный. Как будто всё это — пустяк. Они вышли на улицу. Холодный осенний дождь всё так же стучал по асфальту — равномерно, почти сердито. Воздух пах мокрым листом, городом и каким-то странным покоем. — Блин, дождь не заканчивается... — Сухо запрокинул голову, глядя в тучное, серое небо. Оно нависало низко, будто готово было раздавить. Сыин молча порылся в сумке и протянул ему сложенный зонтик. — Бери. Сухо удивлённо моргнул. А Сыин, вложил зонтик ему в руку. Сухо заморгал, смотря то на руку с зонтом, то на Сыина. — А ты? — Обо мне не волнуйся, хотя это даже мило. — Сыин уже сделал шаг в сторону, поднял капюшон. Дождь сразу начал барабанить по его спине. Он на секунду обернулся, чуть улыбнулся. — Ладно, ещё свидимся? Пиши мне. И прежде чем Сухо успел что-то сказать — хоть слово, хоть жест — Сыин уже бежал прочь по мокрому тротуару, прикрывая голову рукой, как будто торопился убежать не только от дождя. Сухо остался стоять с зонтом в руках. — Да блин... какое ещё мило, чёрт подери...— выдохнул он. Он отступил на шаг назад, будто от того слова всё ещё можно было отшатнуться. — Мило. Мило! — буркнул он тише, словно пытаясь убедиться, что ослышался. Руки сжались в кулаки. По спине прокатилось странное, тёплое чувство — будто кто-то налил внутрь горячей воды. Это был стыд. Долг. И что-то ещё, едва уловимое. Он отвернулся в сторону и пробормотал себе под нос: — Ну и жуть. Он с меня всю встречу взгляда не спускал. Он резко раскрыл зонт, почти с вызовом, и шагнул в дождь. Капли забарабанили по тёмной ткани над его головой — мягко, как пальцы пианиста по клавишам. "Пиши мне." Сухо достал телефон. Пальцы дрожали, то ли от холода, то ли от чего-то другого. Он долго смотрел на экран, прежде чем, наконец, медленно набрал сообщение: "Спасибо. За кофе." Он уже хотел нажать отправить, но вдруг замер. Подумал. Вспомнил. И добавил: "И за кофту." Отправил. На экране появилось: "доставлено". Но ответа не было. И, возможно, не будет сразу. Дождь лил сильнее. Город будто растворялся в воде. Но под зонтом было сухо. И тихо. И почему-то легче. Прохожие проходили мимо, редкие и торопливые, прячась под зонтами, капюшонами, просто плечами, будто спешили уйти не только от дождя, но и от самого города. Он смотрел, как капли падают в лужу у его ног, разлетаясь кольцами — будто что-то незначительное, но неизбежное происходило прямо здесь, перед ним, и только он это замечал. Сыин, наверное, уже дома. Наверное, готовит ужин — что-то простое, тёплое, с запахом чеснока и укропа. Сыин не умел злиться по-настоящему, не умел требовать. Он просто ждал. А ждать — больнее, чем ругаться. Он знал это. Знал и всё равно не писал. Словно, если не сказать ничего, то и реальности не будет. Не будет отказа. Не будет провала. Не будет взгляда Сыина, в котором — понимание, жалость и тихая усталость. Он поёжился. Ветер тянулся под куртку, словно хотел вывернуть его изнутри, как старую вещь. Рядом остановился мужчина — с серьёзным лицом, в очках, с сумкой через плечо. На него он не смотрел. Он ни на кого не смотрел. В последнее время — вообще ни на что. Мир словно выцвел, стал серым — не драматично серым, а скучно, невыносимо тусклым. Он думал о том, как странно устроено время: когда ждёшь, оно тянется, как резина, а когда боишься — летит. Вот и сейчас — казалось, только что вышел с собеседования, а уже вечер, уже мокрые ноги, уже снова хочется исчезнуть хотя бы на пару часов. Телефон вибрировал в кармане. Он знал, что это Сыин. И не достал. Поздно. Или рано. Или просто — не сейчас. Внезапно он сложил зонт. Дождь тут же хлынул на него с новой силой, но Сухо даже не пошевелился. Будто этого и ждал. Капли били по макушке, стекали за ворот куртки, пропитывали одежду до кожи, но он всё сидел. Влажная ткань облепила плечи, холод пробирался под рёбра, под кожу — туда, где обычно пряталась душа. Если она у него ещё была. Он смотрел вперёд, ни на что конкретное, просто в пространство, где вода лилась с крыши остановки, превращаясь в поток у тротуара. В этой мутной струе растворялись цвета, лица, ожидания. Его лицо тоже растворялось — в каплях, в тумане, в вечернем воздухе, где всё было одинаково: мокрым, усталым, неважным. Он вспомнил, как Сыин как-то сказал: — У тебя в глазах — будто нет ни прошлого, ни будущего. Только дождь. Тогда Сухо усмехнулся. А сейчас… Сейчас это казалось не упрёком, а диагнозом. Пальцы дрожали от холода, но он не замечал. Или не хотел замечать. Дождь лился, как будто хотел вымыть из него всё — обиды, страх, безденежье, провалы, даже воспоминания. И, может быть, если сидеть достаточно долго, он смоет и это чувство — вины, чужости, ненужности. Телефон затих. Потом снова завибрировал. Он всё же достал его, посмотрел — Сыин. И рядом — фото: кот, закутавшийся в плед, с надписью: «Жду тебя, глупый». Губы дрогнули. Он сам не понял — это была усмешка или почти слеза. — Эй, ты промокнешь насквозь, — раздался чей-то голос над ним. Над головой раскрылся чужой зонт. Сухо медленно поднял взгляд. Перед ним стоял мужчина в очках, с вьющимися, взъерошенными волосами, в странном пиджаке, который явно был ему велик. — Ты… Сухо, да? — спросил незнакомец. Сухо нахмурился. — Мы знакомы? Мужчина улыбнулся, но в его глазах мелькнуло что-то грустное. — Были знакомы. Давно. — А… — Сухо потёр виски. Амнезия снова давала о себе знать. — Извини, — сказал незнакомец. — Я знаю, что ты не помнишь. Навещал тебя в больнице однажды, но ты тогда спал. Сухо почувствовал неловкость. — Спасибо, — пробормотал он. Незнакомец — Чже Сон-гым, как он представился — посмотрел на остановку, потом снова на Сухо. — Почему не едешь? Сухо отвернулся. — Не хочу. Чже Сон-гым рассмеялся. — Всегда ты был таким. Сухо сжал зубы. Ему было неприятно это слышать. «Другой». «Всегда такой». Как будто он — какая-то застывшая версия себя, которую все знают, а он сам — нет. Вдруг Чже Сон-гым сунул ему в руку свёрнутые купюры и старый кнопочный телефон. — Что…? — Сухо растерянно уставился на подарки. — Позвони на номер в телефоне, — сказал Чже Сон-гым и подмигнул. Потом он ловко выхватил из рук Сухо его собственный зонт, оставив ему свой, и шагнул назад, под дождь. — Эй! — попытался возразить Сухо, но незнакомец уже махал ему рукой, удаляясь. — Всё объяснится! И исчез за поворотом. Сухо остался сидеть, сжимая в руках деньги и телефон. Дождь теперь стучал по чужому зонту. — Блять… — наконец прошептал он, вставая и ловя такси. Денег ему дали очень много. Сухо расплатился с таксистом, чувствуя, как промокшие джинсы прилипают к ногам. Деньги в кармане казались чужими, как будто не его — но всё равно он крепко держал их. Поднимался по лестнице, оставляя за собой мокрые следы. У двери уже слышался знакомый, родной голос: — Су-хо? Это ты? — послышалось изнутри. — Я, бабуль, — ответил он, открывая дверь. И тут же попал в её объятия. Сухо чуть не выронил телефон — бабушка прижала его к себе крепко, не заботясь о том, что он весь мокрый, как тряпка. — Ты ж насквозь! — забеспокоилась она, уже тянулась к вешалке за полотенцем. — Господи, ну как же так, простынешь! Вот, давай, садись, сядь… Ох, кожа да кости ты мой… Она водрузила полотенце ему на голову, хлопая по плечам и причитая, будто выгоняя беду. Из кухни уже тянуло запахом лапши, кимчи и чего-то мясного. — Я ужин разогрела, — добавила она, заботливо, — думала, что ты голодный. Он был. Очень. Когда он сел за стол, и пар от миски коснулся лица, что-то внутри него оттаяло. Он ел молча, почти с жадностью, и краем глаза следил, как бабушка прихрамывает, наклоняясь за чашкой, как мнёт пальцами полотенце, не желая показывать, что ей больно. Она хромает сильнее, чем раньше… Наверное, работа. Опять сверхурочно. Всё из-за меня. Сухо сжал челюсть, глядя в свою тарелку. — Давай я посуду... — начал он после еды, но бабушка всплеснула руками. — Ты и так весь как не знаю что, опять похудел! Ни за что, иди полежи. Тебе надо отдохнуть, а не тарелки мыть. Всё потом. — Меня опять не взяли, — выдохнул он, глядя в пол. — Ну и не надо, — мягко сказала она, опуская руку ему на плечо. — Всё образуется. Главное — здоровье. Работы будет много, а ты у меня один. Он не стал спорить. Просто кивнул и ушёл в свою комнату. На кровати было холодно, простыни пахли стиральным порошком и чем-то бабушкиным — мятой, может быть, или чаем. Он достал телефон — тот, что дал Чже Сон-гым. Новенький, странно блестящий, будто дорогой подарок, который не хотелось принимать. Он не любил, когда ему давали что-то просто так. Особенно от людей вроде Чже — слишком вежливый, слишком внимательный. Под его улыбкой было что-то, от чего щекотало в затылке и хотелось держаться на расстоянии. Он положил телефон на подушку рядом с собой, уставился в потолок. Потом опять подумал о деньгах. О бабушке. О её руке, осторожно касающейся его плеча. О её хромоте. В груди что-то кольнуло. Он вздохнул, перевернулся на бок, снова взял телефон. Пальцы дрожали. Он открыл экран, долго смотрел на номер, будто ждал, что кто-то другой примет решение за него. Потом всё-таки нажал кнопку вызова. Гудки. Один. Второй. В комнате было тихо, только часы тикали на стене, и сердце билось слишком громко. В трубке зазвучал неизвестный голос — холодный, сухой, словно металлический шепот сквозь трещины в старом динамике. — Чего тебе? — прозвучало резко, без тени доброты. Он замялся, пытаясь собраться, но слова застряли в горле. — Чже Сон-гым на линии? — выдавил наконец, голос дрогнул, как будто в его груди затрясся лёд. Слышалось лишь шуршание — будто кто-то перетасовывал бумажки, а затем тихий голос: — Босс, это вам. — Да, — ответил тот самый голос, наконец прозвучавший более отчётливо, — с кем я говорю? Сухо вздрогнул, словно от удара током, — голос этот был одновременно знаком и чужд. — Я... ты сказал позвонить... — выдавил он с усилием, словно выдыхая последние капли смелости. — Молодец, что позвонил, — раздалось сдержанно, — я, конечно, не могу знать всех твоих дел, но не нужна ли тебе простая, лёгкая работа? С оплатой вдвое выше той, что я дал сегодня? Он почувствовал, как напряжение охватило тело, и невольно присел на краешек стула. Деньги действительно были нужны, как воздух — чтобы помочь бабушке, чтобы не чувствовать себя полностью беспомощным. — Что за работа? — спросил он осторожно, медленно, будто боясь услышать ответ. — Очень простая, — раздалось спокойно. — Развозить таблеточки по разным местам. — Что... — выдохнул он, замерев от неожиданности. — Да. Звучит просто, верно? Ты ведь ещё слаб, а эта работа не требует особых усилий и движения. Он замолчал. Воспоминания терзали сознание — «Я... я раньше на тебя работал?» — спросил он, словно надеясь на чудо. — Нет, — прозвучало сухо, словно удар по сердцу. — Отказал мне, к сожалению. Сухо чуть дрогнул. Это слово — «сухо» — звучало внутри, как проклятие и как имя, которым его все называли. Может, если он согласится, сможет показать всем, что он не просто «Сухо» — что он человек, настоящий, живой? Что он... просто не тот, кем его считали. — Я... могу начать работать с понедельника, — вырвалось неожиданно, едва не шепотом. Из кухни донёсся тихий звук — бабушка пыхтела у плиты, и он впервые за долгое время почувствовал — он действительно сможет помочь. Прошло несколько дней, наполненных странной, зыбкой тишиной. Сыин жил как в полусне – утро начиналось с холодного душа, который не смывал усталость, затем автоматические движения: учебники, конспекты, дорога в школу. Телефон молчал. Вернее, Сухо писал иногда – короткие, односложные сообщения, будто переписка с чужим человеком. "Да", "Нет", "Спасибо". Сыин заставлял себя не ждать этих ответов, не перечитывать их по десять раз, не анализировать каждый знак препинания. Школа стала временным убежищем. Хотя бы здесь было шумно, хотя бы здесь можно было отвлечься – особенно когда Джун-Тэ и Ху-Мин начинали обсуждать последние новости о подпольных школьных группировках. — Новый Альянс – это что-то серьезное, – говорил Джун-Тэ, понижая голос. – Они не просто так втихую внедрялись в школы последние годы. У них связи, деньги... Но черт их знает, чего они хотят. — А Юнион? — хмурился Баку, скрестив руки. — Гым Сон-Дже теперь ходит в брендах, — усмехнулся Готак. — Деньги откуда-то появились. И фанатиков прибавилось. — Вчера видели, как его "свита" чуть ли не на коленях перед ним ползала? Говорят, у него теперь столько денег, что он даже учителей подкупает. — Добил Джун-Тэ поправив очки. Сыин слушал, кивал, но всё это казалось ему каким-то далёким. Как будто он наблюдал за этим через толстое стекло. Как будто всё это происходило не с ним. Гым Сон-Дже действительно стал ещё более невыносимым. Он расхаживал по коридорам, как король, заставляя людей расступаться. Его новые приспешники смотрели на него с каким-то бредовым обожанием, словно он был мессией, а не обычным задирой с деньгами. Но Сыину было почти всё равно. Пока это не касалось его друзей. Пока это не касалось Сухо. Так и проходили дни. До одного злаполучного вечера, когда было около шести часов. Сыин сидел за столом, уткнувшись в груду конспектов. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь мягким шорохом переворачиваемых страниц. Его пальцы нервно перебирали записи, глаза скользили по строчкам, но мысли всё равно ускользали куда-то прочь. Он уже подумывал сделать перерыв, как вдруг телефон резко завибрировал, дребезжа о деревянную поверхность стола. Резкий звук заставил Сыина вздрогнуть. Он медленно потянулся за устройством, лениво ожидая очередного сообщения из школьного чата или напоминания от матери. Но экран показывал нечто иное. Неизвестный номер. И под ним — сообщение: "оцени моего нового растовщика наркоты ^_^" К нему было прикреплено видео. Сыин застыл. Сердце странно сжалось, будто предчувствие чего-то нехорошего уже сидело в нём, тёмной птицей, расправляя крылья. Пальцы, как чужие, сами нажали на воспроизведение. Экран мигнул, и перед глазами появилась картинка. Камера. Похоже, домофонная — ракурс был высокий, сверху вниз, качество не идеальное, но вполне разборчивое. В кадре — человек в чёрном худи и маске. Он копался в земле, быстро и нервно закапывая что-то — небольшой свёрток, пакетик с белым порошком. Движения были порывистыми, будто он спешил закончить и уйти. Сыин сдержал дыхание. Всё происходящее казалось абсурдным, словно сцена из дешёвого сериала о наркотиках. Но это было не кино. Человек подошёл ближе к камере. Его лицо всё ещё было скрыто маской. На руках — чёрные перчатки. Он застыл, будто услышал чей-то голос. Видео было без звука, но по резкому движению головы стало ясно: кто-то что-то сказал за кадром. Фигура в худи медленно подняла руки. Перчатки потянулись к маске. Сыин наклонился ближе к экрану, словно мог рассмотреть детали лучше. И — маска соскользнула. На экране показалось лицо. Чистое, резкое, знакомое до боли... Сухо. Сухо, который очнулся от комы всего несколько недель назад. Сухо, который смотрел на него растерянно, как на чужого, когда они встретились в больнице. Сухо, который ничего не помнил. Сухо, который сейчас стоял на этом видео — с наркотиками. Сыин вскочил. Стул грохнулся на пол, ударив по деревянному паркету. Он не заметил этого звука — всё его внимание было приковано к экрану. Он тупо уставился на картинку, будто надеялся, что она изменится. Что это окажется ошибкой. Что это — монтаж. Что это кто-то, кто просто похож. Но нет. Это был он. Его Сухо. Тот самый. Шок обрушился, как удар током. По пальцам прошёл холодок, дрожь поползла вверх по рукам, обвилась вокруг горла, затрудняя дыхание. В голове гудело, пульс бился в ушах глухо и тяжело. Он вцепился в телефон, судорожно проверяя номер отправителя. Ничего. Неизвестный. Не из списка контактов. Никаких подсказок. Паника. Обычно Сыин бы не ответил. Он бы закрыл сообщение, удалил видео, сделал вид, что этого никогда не было. Он умел быть сдержанным — слишком хорошо. Даже когда внутри всё рушилось, он молчал. Проглатывал. Переживал тихо, как привык с детства. Но сейчас… Мысли так яростно метались в голове, что он не мог за них уцепиться. Одна сменяла другую, вспышками, криками, рваными обрывками боли. Всё было слишком быстро, слишком громко. Он не мог думать — только чувствовать. И потому — ответил. Грубо. Резко. Так, как сам себя не узнавал. Руки тряслись, пальцы не слушались. Он несколько раз пытался набрать ответ, но выходило коряво, бессвязно. Он стирал и начинал заново. И наконец — отпечатал: "Ты блять совсем ебанулся?" Он нажал «отправить», и сообщение исчезло в пустоте. Сыин остался сидеть, один, с бешено колотящимся сердцем и пустотой в животе, как будто весь воздух из него только что выкачали. Это было не в его духе. Сыин вообще редко позволял себе такую ярость. Он не был грубым — ни в словах, ни в действиях, если его не провоцировали. Он был тихим, немного замкнутым. Осторожным в выражениях, особенно когда дело касалось близких. Особенно — когда речь шла о Сухо. Сухо... Он выдохнул это имя почти вслух. Как будто оно имело вес. Как будто само по себе могло объяснить всё — и боль, и панику, и бессилие, что охватили его с головой. Перед глазами всплыло их последняя встреча. Кафе на углу, с запотевшими окнами. Тогда шёл дождь. Помнил как они прощались у двери. У Сухо не было зонтика и Сыин мог бы уже легко предствить, как Сухо будет уходить, насквозь мокрый. Волосы прилипли бы ко лбу, плечи дрожали бы от холода. Сыин тогда взял со стола серую кофту — ту самую, растянутую, с мягким воротом — и молча накинул её на Сухо. А потом отдал свой зонт. Просто сунул ему в руки и ушёл под дождь. Сухо что-то крикнул ему вслед — кажется, просил вернуться — но Сыин лишь поднял руку, не оборачиваясь. Он не хотел, чтобы тот видел, как он улыбается, чуть дрожа от воды и чего-то очень тёплого внутри. Он бежал тогда под ливнем, промок до нитки, но чувствовал себя легче, чем когда-либо. И теперь… теперь это лицо, это тело — на видео. С пакетиком. С наркотиками. С маской и чужими жестами. Как такое вообще возможно? Сыин вцепился в телефон, сжав его так, что побелели костяшки пальцев. Сухо. Его Сухо. Что, чёрт возьми, происходит?.. Он позвонил Сухо. Глухие гудки в трубке звучали, как насмешка — равномерные, холодные, безразличные. Каждое короткое "ту-ту" било по ушам, по нервам, по сердцу. Не было ответа. Только автоматическое: "абонент временно недоступен". Как будто сам мир решил притвориться, что всё в порядке, что никто не исчез, не сломался, не исчезает у него на глазах. Сыин уставился в экран, не дыша. Пальцы медленно соскользнули с телефона, как будто тело само себя отключило, чтобы не чувствовать этого удара. Но он не успел ни выдохнуть, ни как следует понять, что делает, — потому что экран вспыхнул снова. Новое сообщение. Неизвестный номер. "Сегодня в 7 вечера по адресу." Под сообщением — ссылка на карту. Указан точный адрес, в окрайне города. Сыин застыл. Сердце пропустило удар. И тут же — второе сообщение. "Увидишься с этим милашкой." Приложено фото. Он открыл фото — и внутри что-то сразу пошло не так. Как будто в теле перекосился вектор, сместился центр тяжести. Сухо. Он сидел где-то у стены, одетый в черную кофту с капюшоном. Свет падал сбоку, неровно, и лицо получалось смазанным, но слишком узнаваемым. Тот же нос. Та же линия подбородка. Те же волосы, чуть отросшие, взъерошенные. Кто-то держал его за лицо — грубо, без церемоний. Пальцы вжались в щеки, будто проверяли товар перед покупкой. Голова была развернута к камере. Но он не смотрел в неё. Не отводил взгляд — просто не смотрел. Будто то, что происходило, к нему не имело никакого отношения. На груди кофты — вышитые буквы. Аккуратные, с цветочным принтом. "Н.А." Невольно Сыин прочитал их вслух, почти шепотом. Как заклинание. Как проклятие. Сыин смотрел, не мигая, вцепившись в экран. Всё сжималось внутри. Голова будто наливалась тяжестью, шея не держала, дыхание сбивалось, будто он сам стоял в той комнате, рядом, и ничего не мог сделать. Руки его дрожали. Телефон в них казался чужим, тяжелым, как кусок железа. Он смотрел на это фото и не мог отвести взгляд. Сухо. Его Сухо. Превращённый в ничто. Он узнал это выражение на лице. Узнал, потому что когда-то видел, как Сухо засыпал у него на плече в автобусе. Как взгляд гас, когда он не справлялся. Только раньше Сыин знал, что может что-то сделать. Поговорить. Помочь. Спасти? Он не выдержал. — Блять... — выдохнул он. И это прозвучало, как стон. Не как ругательство, а как боль. Глубокая, тупая, рвущая. Голова закружилась. Всё покачнулось. Казалось, будто земля уходит из-под ног, будто кто-то выключил звук и свет в этой комнате. А в груди — ледяная пустота. Нечто знакомое, ещё не забытое. То самое, что он чувствовал, когда Сухо лежал в коме. Когда врачи качали головами. Когда никто не верил. Когда он стоял у окна палаты, сжимая зубы, лишь бы не закричать. Он снова взглянул на фото. И это уже был не просто страх. Это была ненависть. К тому, кто это сделал. К тому, кто посмел. К себе — за то, что не рядом. Он посмотрел на часы. 18:23. Осталось тридцать семь минут.