ядовитое.

улыбка у лайлы была ядовито-кислотная, прожигающая маринетт изнутри. у маринетт торчали кости из-под прожжённой кожи, а кровь капала большими кляксами на пол. во рту был привкус металла, а глаза косило из-за чужого мельтешащего. сердце маринетт кипит котлом, разливаясь дуростью, ненавистью тягучей и ядовитой. всё внутри маринетт кипит и заходится злостью необъятной. маринетт хотелось кусаться, рвать зубами чужую плоть. лайла юлит-издевается. в противном зелёном пляшут чертята-демонята, и маринетт хочется вырвать себе очи васильковые, лишь бы спрятаться от чужого прожигающего. кожа горит как от огня и плавится воском, капающим лавой на оголенные девичьи колени, по которым лайла хозяйски проводит ладонью с острыми ноготками. одной она цепляет чужой подбородок — лисица, не иначе. шепчет она заговорщически прямо на ухо, чуть прикусывает мочку, а клыки-то у лайлы самые-пресамые лисьи, будто с мертвой туши себе всадила в челюсть глубоко-глубоко. маринетт не боится лайлу, лишь вторит приглушенному чувству, осевшему в груди. никто не боится зверя, познавшего кнут. лайлой можно было управлять — её слепая одержимость есть же её кнут. можно было давить на больные точки, шептать змеиные речи, которые она хочет услышать больше всего на свете. лайла лишь клацала своими зубами — не кусалась, угрожала, но поджимала хвостик. лайла до боязного была одержима маринетт: она следила, цепляла взглядом в толпе. отсеивала иных, кто хоть немного смотрел в сторону маринетт. ей до ужаса, воротящего желудок, хотелось обладать маринетт, быть её единственной. единственной.