Заселение

— Это какая-то ошибка, — говорит Тэхён сквозь зубы, глядя на ресепшениста. — Нет, — отвечает тот с извиняющейся улыбкой. — Просто не хватило одноместных. По броням вы в одном номере. Чонгук усмехается. — Что, не хочешь быть со мной под одной крышей? — Я не хочу быть с тобой в одной стране, — рявкает Тэхён. — Ух ты. А я думал, ты скучал. Они получают ключ-карту. Поднимаются. Номер 312. Белые стены, один чемодан, один кондиционер. И — одна кровать. — Ну отлично, — Тэхён бросает сумку на пол. — Твоё сторона у стенки. Никаких вопросов. — О, у тебя есть другая "сторона"? — Чонгук кидает куртку на кресло. — А я думал, ты целиком ледяной. — А ты всё такой же клоун. Только теперь — в замкнутом пространстве. Они переодеваются молча. Каждый — в своей части комнаты. Тэхён поворачивается спиной, сбрасывает рубашку. Чонгук смотрит. Не специально. Просто... взгляд цепляется. Кожа. Лопатки. Чёртов изгиб. — Перестань пялиться. — Не пялюсь. — Ага. Глаза-то на жопе, да? Чонгук фыркает. — Ты бесишь, когда злишься. — А ты бесишь — всегда. Они ложатся в кровать. Спина к спине. Тишина. Слышно, как на улице кто-то поёт пьяный гимн. И как у обоих учащённое дыхание. Прошло минут двадцать. Может, больше. Может, меньше. Время в одной постели с тем, кого ненавидишь, идёт как-то по-другому. Кондиционер шумит. Одеяло делят пополам — каждый натянул на себя и держит, как флаг. Никто не двигается. Но оба — не спят. — Ты всё ещё обижаешься? — вдруг говорит Чонгук. Тэхён не отвечает сразу. Потом: — Я не обижаюсь. Я презираю. — О, — усмехается тот. — Это уже прогресс. Тогда ты просто игнорировал. — Тогда я пытался не убить тебя. — Значит, теперь хочешь? — Иногда. Тишина. Потом Чонгук поворачивается. Лежит теперь на боку. Смотрит в спину. — Ты знал, что я тогда соврал? — О чём? — О песне. Когда сказал, что ты испортил мой трек. Тэхён замирает. — Я не испортил. Просто ты был слишком хорош. А я — слишком напуган. — Напуган? — Тебе не понять. Тэхён медленно поворачивается. Лица — почти рядом. — Попробуй. Объясни. Чонгук смотрит на него. В полумраке глаза кажутся темнее. Или просто ближе. Он говорит тихо, без усмешки: — Ты раздражал меня, потому что был в себе уверен. Потому что у тебя всё получалось. Потому что когда ты пел, люди замолкали. А когда пел я — смотрели на часы. — И ты меня за это ненавидел? — Да. И хотел. Одновременно. Они молчат. Смотрят. Не двигаются. И воздух между ними — трескается от молчания. — Я тебя тоже хотел, — шепчет Тэхён. И в его голосе — будто извинение. — И всё ещё хочешь? — А ты? Чонгук не отвечает. Он просто тянется вперёд. И касается губ. Мягко. На секунду. Но Тэхён не уходит. Не отшатывается. А наоборот — сдвигается ближе. И целует в ответ. Сначала медленно. Потом — с силой. Как будто хочет стереть всё, что было. И оставить только этот вкус. — Ты меня бесишь, — шепчет он в губы. — Взаимно, — отвечает Чонгук, прикусывая нижнюю. Руки на шее. Пальцы в волосах. Они сминают простыню, тела переплетаются. Тэхён задирает футболку Чонгука — та слетает. Целует грудь. Жадно. С нажимом. Следы остаются на коже, как автографы. — Скажи, что хочешь меня, — шепчет Чонгук, прижимая его к себе. — Закрой рот. И трахни меня. Губы встречаются снова. Уже не поцелуй — поединок. Они двигаются вслепую — стаскивают одежду, спотыкаясь о желания. Шорты на полу, бельё сброшено, дыхание — срывается с горла. Чонгук толкает Тэхёна на спину. Засекает глазами каждую деталь: грудь, живот, изгиб бёдер. Потом ложится сверху, впиваясь ртом в шею. — Скажи, что скучал. — Я хотел забыть тебя, — сквозь зубы. — Но ты остался у меня под кожей. Он готовит быстро. Не грубо — уверенно. Два пальца. Три. Тэхён стонет, закидывает голову назад. — Ещё, — сипло. — Я здесь. Он входит. Медленно. До конца. Глубоко. И замирает. Лоб к лбу. — Дыши, — просит. — Двигайся, — отвечает Тэхён. И он двигается. Сначала медленно. Потом быстрее. Ритм сбивается, потом снова находит точку. Бёдра бьются в бёдра. Руки впиваются в спину. Крики глушатся поцелуями. — Громче, — шепчет Чонгук. — Я хочу, чтобы слышали. — Ты сволочь. — Зато твоя. Движения — почти агрессия. Но в глазах — боль. И в каждом толчке — «прости». Они кончают с разницей в дыхание. Тэхён — первый, вскрикнув, выгнувшись. Чонгук — следом, крепко обняв. Потом — тишина. Тела липкие. Воздух пахнет жаром и солью. Рядом — чужое сердце. Внутри — снова пустота. Тэхён лежит, глядя в потолок. На его груди — Чонгук. Тихий, тяжёлый, как груз. Дышит неровно. Словно всё ещё не отпустило. Комната — тёплая. Воздух — как в стеклянной банке: влажный, неподвижный. Свет выключен, но ночь уже слабеет. Утро скоро. — А если бы… — шепчет Тэхён. — Что? — Если бы мы не ссорились тогда. Если бы… не сорвались. Чонгук медленно поднимает голову. Смотрит. Глаза у него странные — как будто в них уже прощание. — Тогда мы бы сорвались позже, — говорит он. — Ты правда так думаешь? — Я знаю. Я… Я не умею быть с тобой. — Но ты умеешь быть во мне, — горько. — Да. Тишина. Минуту. Их тела рядом. Но души — уже на расстоянии.

***

Тэхён просыпается от холода. Чонгука рядом нет. В комнате — только запах. И записка. На зеркале — помадой, видимо чужой, но рукой знакомой. "Если бы я остался, ты бы снова начал меня любить. А я не прощаю себе, когда разбиваю то, что люблю сам." Тэхён смеётся. Один раз. Глухо. Он садится на край кровати. Нагой. Пустой. Снова один. Смотрит на зеркало. И не вытирает.