Без тебя я - просто отражение.

Мой дорогой Фред, Я пишу это письмо чернилами, которые ты называл «слишком пуффендуйскими» — помнишь, мы смеялись над Перси, когда он выводил ими свои бесконечные заметки? Теперь они кажутся мне правильными. Слишком официальными для шуток. Слишком мрачными для нас.   Я не могу спать в нашей комнате. Твоя кровать стоит нетронутой — мама заправляет её каждое утро, будто ты просто уехал в Хогвартс на денёк. Но твой старый свитер валяется на спинке стула, и от него пахнет порохом и этими дурацкими духами, которые ты украл у Билла в двенадцать лет. Я заворачиваюсь в него и задыхаюсь.   Вчера разбил наши часы «Близнецы в синхроне» — те, что показывали время одновременно. Они упали со стены, когда я пытался перевести стрелки, будто… будто твои всё ещё должны двигаться. Стекло рассыпалось звёздочками по полу. Я уезжаю. Не знаю куда. Может, в тот старый сарай у реки, где мы хранили контрабанду от мамы (под половицами до сих пор лежит наша карта с маршрутами побегов). Или в запретный лес — пусть хоть паук меня съест, раз уж ты не смог увернуться от той стены…   Оставил на твоей подушке «Ухо-удавку». Для тебя. Вдруг это всё сон, и ты вернёшься проверить, сработала ли она.   Я закрыл лавку. Поставил табличку «На ремонт» — вру, конечно. Ничего там не ремонтирую. Просто не могу заставить себя подняться по этим ступенькам, где мы с тобой сто раз спотыкались, таская ящики с «Пердёльным порошком». Помнишь, как ты кричал: «Лестница — наш главный враг, Джордж! Надо изобрести летающие коробки!»? А я отвечал, что это лишняя работа… Теперь я бы всё сделал.   Внутри всё так же, как в последний день. На прилавке — недоделанный образец «Шоколадного удава» (ты обещал его доработать, но так и не успел). В углу валяется твой запасной мантископ — сломанный, потому что ты вечно на нём спотыкался. Даже пыль на полках лежит так, будто ждёт, когда ты смахнёшь её небрежным движением и скажешь: «Эй, бездельник, хватит пялиться, иди покупателей развлекай!».  Рон предложил вести дела за нас. Говорит, ты бы его придушил, если б он дал лавке загнуться. Но…   Как я могу стоять за прилавком, если за моей спиной нет твоего смеха? Как могу рекламировать «Нюхалки для нюни», если ты не кричишь из подсобки: «Да им же морду разнесёт, продавай осторожнее!»?   Один мальчик пришёл на днях — спрашивал «Летающие носы». Говорит, его брат видел, как ты их демонстрировал перед… перед тем днём. Я хотел сказать, что они ещё сырые, что надо доработать крепление… А вместо этого просто покачал головой.   Мы смешили людей, Фред. Я — просто человек с твоим лицом.   Я больше не смотрю в зеркала, Фред. Раньше я смеялся, когда мы стояли перед ними — два одинаковых лица, две одинаковых ухмылки. "Эй, зеркало, кто тут самый красивый?" — "Оба!" — отвечали мы хором. А теперь...   Теперь я вижу только предательство. Ты оставил меня здесь одного с нашим лицом. С нашими шрамами. С нашей улыбкой, которая теперь выглядит как насмешка. Я пытался улыбнуться себе вчера — и разбил зеркало кулаком. Осколки упали на пол, и в каждом из них снова был ты.   Джинни нашла меня сидящим среди этих осколков. Она плакала. Говорила, что ты бы назвал меня "сопливым романтиком". Может, и назвал бы. Но ты не видел, как я пытался собрать эти осколки обратно, будто если сложить их правильно — ты вернёшься.   Я перекрасил волосы в чёрный.  Не знаю, зачем. Наверное, чтобы хоть что-то изменилось. Чтобы, если я случайно увижу своё отражение в витрине или в окне — это было не твоё лицо. Не *"Фред и Джордж"*. Просто... я.   Но это не работает.   Потому что когда я закрываю глаза, я всё равно вижу тебя. Когда смеюсь — слышу твой смех.   Когда роняю что-то — жду твоего "Ну конечно, это Джордж!". Ты везде. Даже в тишине. Особенно в тишине.   Иногда я ловлю себя на том, что разговариваю с тобой вслух. И самое страшное — я знаю, что ты бы ответил."   Я не знаю, как это закончить, Фред.   Я не знаю, как просыпаться утром и не ждать, что ты разбудишь меня пинком в бок, крича: «Вставай, соня, мы опаздываем на собственное веселье!». Я не знаю, как дышать, когда половина моего дыхания — твоя, а тебя больше нет. Я не знаю, как жить в мире, где ты не существуешь, где твой смех не оглушает меня по утрам, где твои дурацкие шутки не заставляют меня корчиться от смеха, даже когда они были откровенно плохими.   Я пробовал.   Я пробовал вставать, одеваться, делать вид, что всё в порядке. Я пробовал улыбаться, когда мама смотрела на меня с этим выражением — будто я ходячая рана, будто если она отвернётся, я рассыплюсь. Я пробовал говорить с Роном, с Джинни, с Гарри… Но их голоса доносятся до меня, будто через толстое стекло. Они говорят, они сочувствуют, они понимают — но никто из них не понимает.   Никто не понимает, что значит быть половиной. Мы с тобой никогда не были просто братьями. Мы были одним целым, разделённым на два тела. Ты был моей тенью, моим отражением, моей второй половиной во всём — в шалостях, в мечтах, даже в боли. А теперь… теперь я даже плачу неправильно. Потому что ты всегда плакал громче, а я просто стоял рядом и держал тебя за плечо. Теперь мне не за что держаться.   Я хочу злиться.   Я хочу кричать на тебя за то, что ты оставил меня здесь одного. За то, что ты не увернулся. За то, что ты не постарался достаточно. Я хочу трясти тебя за плечи и орать, чтобы ты перестал притворяться мёртвым, потому что это не смешно, Фред, это никогда не было смешно.   Но я не могу.   Потому что ты не притворяешься.   Потому что я видел твоё тело.   Потому что я чувствовал, как ты уходишь.   И теперь я остался здесь — с нашими шутками, которые больше никто не оценит, с нашими мечтами, которые я никогда не осуществлю один, с нашим будущим, которое теперь только моё. И оно такое… пустое.   Я не знаю, что делать дальше.   Ты всегда придумывал планы за нас обоих. Ты решал, куда мы побежим, что мы взорвём, как мы выкрутимся. А теперь я сижу здесь, с пером в дрожащих руках, и пишу письмо, которое ты никогда не прочитаешь. Потому что если я не буду говорить с тобой, я сойду с ума.   Но я не знаю, как закончить это письмо.   Раньше мы всегда подписывались вместе.   Фред и Джордж. Теперь остался только я.   ….Прости. Я не могу больше. Каждый день — это просто ожидание. Ожидание того, что ты распахнешь дверь, ворвешься с криком «С днем рождения!» (хотя у меня и не день рождения), ожидание, что я обернусь и увижу твою ухмылку, ожидание, что этот кошмар закончится. Но он не заканчивается.   Я хочу быть там, где ты.   Я хочу, чтобы ты знал — я скоро приду.   Я не знаю, как именно, не знаю, когда, но я найду способ. Мы всегда находили выход из любой ситуации, помнишь? Даже когда мама ловила нас с «Усмирителями драконов» в карманах, даже когда Филч гонялся за нами по коридорам. Мы всегда выбирались.   Так что подожди меня там, у входа. Как мы договаривались в детстве, если потеряемся — встречаемся у большого дуба в запретном лесу. Только теперь это будет не дуб. Но ты поймешь.   Я скоро буду рядом.   Мы снова будем смеяться над «Пердельным порошком», будем дразнить Перси, будем запускать фейерверки прямо под носом у Макгонагалл. Мы снова будем Фредом и Джорджем.  Целым.   Навсегда.   ...А пока — береги для меня место. И приготовь какую-нибудь дурацкую шутку. Знаешь, чтобы я поругался, когда приду.   Твой (скоро снова) близнец,   Джордж P.S. Если встретишь Дамблдора — передай, что его «Солнечные блики» были отвратительны на вкус. Он поймет. :)