Ты пахнешь свободой

С утра Веритас чувствует себя разбитым. Вероятно, виной этому то, что он долго ворочался, не в силах заснуть. Или — с той же вероятностью — это ответственность чучела, которое так сладко зевает с утра, будто спало в мягкой кровати, а не кое-как на кресле. — В следующий раз на кровати сплю я, — заявляет Авантюрин, ероша волосы — он такой нелепый с этим пушком. И такой красивый. Веритас иногда не знал, как мама выбирала некоторые вещи — учитывая, что только у нее в семье был нормальный вкус. Но Авантюрин был красивым, и, хм, возможно, это просто гормоны с утра. — Обойдешься, — бросает Веритас и зевает. Снова нужно переодеться… а этот будет пялиться. Весело ему. Веритас знает, что… в общем, у него не самое плохое тело, он правда старается, и очень обидно, когда вот так издеваются. Он все же встает и под наглым взором выбирает себе одежду на сегодня… можно вот это, мама любит этот костюм, и вдруг она станет чуть мягче сегодня. Веритас так занят перебиранием ткани, что не сразу понимает одну важную гигиеническую деталь. — Тебе же совсем не во что переодеться, да? — растерянно спрашивает он. Авантюрин зевает, снова не прикрывая рот. Он же знает, как правильно! Почему тогда ведет себя так? — Ну, если твоя слишком умная мамаша не сделает ничего, трусы я постираю, — Авантюрин машет рукой, и это невероятно злит. Веритас скалится: — Не смей так о ней говорить! — на что Авантюрин лишь невпечатленно чихает. — Попробуй заставь. И Рацио, не думая, бьет — изо всей вспыхнувшей сейчас злости бьет. Авантюрин, очевидно этого не ожидает, потому что вздрагивает, и Веритас давит — смирись! подчинись! — так, что у Авантюрина опускается голова. Но, конечно же, это не работает. — Тварь ты последняя, — Авантюрин шипит и смотрит волком. — Голова теперь будет болеть… а если я тебя? — он встает, и Веритас отшатывается. Авантюрин хищно улыбается. — Правильно. Бойся меня. Когда ты встанешь на колени перед своей матерью, я позабочусь, чтобы ты улыбался. В общем, с чего бы утру быть добрым. Но идут они все так же: Веритас впереди, семенящий Авантюрин — на шаг позади. Так легко позабыться. Так легко решить, что действительно все дозволено. В каком-то смысле Веритас бы не отказался, чтобы Авантюрин принадлежал ему — тогда можно было бы коснуться, взять за подбородок, заставить смотреть в глаза, увидеть в наглющих глазах толику страха, а потом… Ну вот, уши горят. — Он сегодня поест с нами, — говорит Веритас маме, и та недовольно кивает, будто видит, насколько Авантюрин помят. — Для этого есть кухня, — все же говорит она, аккуратно разрезая мясо. Но дальше не спорит, а это почти разрешение. Авантюрина приятно держать. Он мнется, но все же садится, подгоняемый, сбоку от Рацио и берет вилку. Подумав, берет и нож. Не совсем дикарь, хотя не покидает ощущение, что выучился он этому недавно. У него урчит живот, и становится почти стыдно — но Веритас же не мог вчера предугадать, что отец придет? Когда он в последний раз видел его вообще? А хлеб, между прочим, вполне насыщающая еда… — Положи себе мяса, — негромко произносит он, и Авантюрин робко кивает: — Да, господин. Он все равно кладет себе мало еды, не поднимая голову. Укус на шее не прошел за день, он все такой же яркий. Как легко же поверить, что это… — Веритас. Тон матери не предвещает ничего хорошего. Веритас весь подбирается и смотрит на нее растерянно. Что он успел забыть. Или сделать. Что опять не так. — Да, мама, — тихо говорит он, сглатывая. Ему кажется ощутимым, что глубоко внутри Авантюрин сейчас смеется над ним и над его страхом. Унизительно. Но — он сам посадил его рядом. Кто знает, что он там будет делать на этой кухне. А мама явно считает его софта разве что за красивую мебель. — Я получила твой запрос на закупку литературы, — мама медленно откладывает приборы. — Ты снова всерьез увлекся исследованиями. Это не звучит как комплимент. Вообще звучит. Там просто была одна книжка, которую не купишь на карманные. И… — Ты ведь даже не собираешься изучать наше дело? — Нет! — вырывается резко и сильно. Веритас плотнее сжимает вилку. — Я просто… делаю перерыв, мне тяжело изучать две разные темы одновременно, и… — Ложь, — мама качает головой. — Ты способен изучать и больше. Ты просто, — она подчеркивает это, — не хочешь этого делать. Ее слепые глаза смотрят так пристально, что Веритас отводит голову. Зря — теперь он смотрит в поплывшие глаза Авантюрина, который непременно будет пародировать всю эту сцену, заставляя мысленно переживать ее снова и снова. Круто, еще один инструмент давления. Мало же их. — Мне тяжело, — наконец, говорит он. — Я… не могу… Конечно же, он не хочет. Ввязываться в рабство отвратительно. Даже если это одна из самых выгодных профессий. Выкупи раба-софта, обучи его, дай ему минимум знаний, прижми его волей и продай как дорогую игрушку. Иногда Веритасу казалось, что у его мамы нет души. — Я устала, — прямо говорит Аглая и встает. — Веритас, я тобой разочарована. Ты получишь свои книги, только если будешь высказывать нужное поведение. Хорошего дня. Она уходит, а Веритас до побеления руки сжимает вилку, не видя перед собой ничего. Слезы жгут глаза, но не время и не место. Все равно нужно идти в душ… — Поешь, — хрипло говорит он. — Не факт, что мы пойдем на обед. Пользуясь отсутствием рядом слуг Авантюрин… нет, не становится собой, но быстрее пододвигает к себе тарелку с мясом, накладывает больше, ест более жадно. Веритас же смотрит в одну точку все это время. Ему приходится встать, потому что еще одна мысль всплывает в голове, и пугает она до ужаса. — Нам надо пойти к ней, — он сглатывает, едва в состоянии говорить. — Тебе правда нужна одежда. — Как скажете, мой господин, — отвечает Авантюрин, и сколько же в его голосе злой иронии. Впрочем, удивительно, но на этот запрос мама отвечает просто. Она подзывает к себе Авантюрина, как собаку, опускает ладони на его бедра, задумывается и сообщает лишь: — Простой комплект белья доставят через полчаса, одежду — через два, — только вот Веритасу кажется, что от такого бесцеремонного облапывания трясет уже Авантюрина. В комнату они заходят молча. Удивительно, что Авантюрин не распускает язык сразу. Веритас недолго топчется на месте и только потом достает старую книгу бухучета фералов. Нужно сделать хотя бы это. Это же математика. Сколько стоит взрослый ферал, подросток и ребенок… детей почти не продают, у его матери сомнительные принципы, но они есть. Сколько они едят… оптимальная диета… так много всего… — Мне нужно поработать, — сообщает он зачем-то, садясь, и Авантюрин только хмыкает: — Конечно, — и вдруг опускает руки ему на плечи. Веритас дергается, а Авантюрин тихо смеется, проводя ниже. — Ну что ты? Может, я просто хочу помочь своему хозяину расслабиться… Веритас хочет возмутиться, но Авантюрин давит как-то так, что по всему телу расходится волна тягучей боли — а затем становится хорошо. — Благодари, — требует Авантюрин нагло. И прижимается ближе, всем телом. — Давай, иначе ничего не получишь. Как же ему должно быть скучно. Веритас кусает губы, почему-то тая от жара чужого тела — это… странно, это не должно ему нравится, но в последний мама обнимала его около пяти недель назад, и… и вообще! Авантюрин сам предложил, ему-то стыдно не было. — Спасибо, — говорит Веритас, стараясь сделать интонации правда благодарными. Авантюрин снова хмыкает. Да, ему очевидно скучно, ему нечем заняться, кроме Веритаса, потому что мама просто так Веритаса к важному не пустит, а значит, и смысла пока нет пробовать. — У тебя уже позвоночник искривлен, — бормочет на себя Авантюрин, и давит — снова до боли. — Значит, ты у нас ученый… идешь против мамочки… — Веритас тут же напрягается, но Авантюрин тут же нежно гладит его по плечам. — Тише… у тебя появился новый повод этим заниматься. Кто знает, — он выдыхает это прямо на ухо Веритаса. — Может быть, она будет очень довольна тем, как ты интересуешься ее делом… она будет очень тобой довольна. Это отвратительно. Отвратительно, что Веритасу нравится эта мысль. Что, может, не так и много нужно Авантюрину, а он вольется в дела фермы, просто не имея выбора. Может, и правда мама расщедрится на похвалу. Веритас же может заниматься двумя делами одновременно. Он справится. Он… Он расслабляется. Правда, плечами и шеей, прогибаясь под ловкие пальцы. И поэтому не ожидает, что с его губ сорвется стон — достаточно громкий и раскатистый. Он не виноват, что пальцы Авантюрина исследуют всю его спину, заставляя гореть сильнее, что сейчас ему было хо-ро-шо. Авантюрин замедляется. А затем делает еще полшага, спускаясь пальцами куда-то за лопатки. Веритас чувствует его дыхание на шее, лишь слегка удивляясь, что Авантюрин не отпустил никакой комментарий. Он даже представить это может: про жаждущих секса фералов, про отсутствие контроля, про то, какой Веритас слабый, что каждый может с ним… Нет, невозможно думать. У Авантюрина сильные руки. Он вполне способен свернуть Веритасу шею сейчас, и почему-то эта сила будоражит. Совершенно определенным образом — Веритас кусает губы, отчетливо ощущая, как у него встает, как больно становится от узких штанов, и что каждое движение Авантюрина ведет к… — Стой, — хрипло командует Веритас, а Авантюрин, кажется, слушается исключительно от неожиданности. — Мне надо… Замечает или нет? Судя по всему — не сразу, только когда Веритас пугливо вскакивает. Только тогда Авантюрин широко, мерзко улыбается, но Веритас замечает это лишь краем взгляда — он бросается в ванную и захлопывает дверь. И сползает по ней, стирая со лба пот. Сейчас бы под холодный душ, чтобы возбуждение спало, потому что этот будет дразнить всю оставшуюся жизнь… да плевать! Сколько времени они вообще проведут вместе, месяц? Веритас… не будет таким уж слабым, как кажется. Он срывает с себя одежду грубо и зло, едва не разрывая. Стонет, когда снимает штаны, и плевать он хочет, слышно ли его стон. Веритас выпускает запах и прикрывает глаза, вставая под воду, одновременно с тем, как сжимает свой член. Он думает не об Авантюрине — не совсем об Авантюрине. Он думает о его руках, изящных, кукольных запястьях и сильном давлении. Скручивает ладонь еще до одного стона — и наслаждается воспоминанием о касании, как близко они были друг к другу, как потрясающе это было. Он вспоминает, как Авантюрин продолжил еще сильнее после его стона, и утыкается в стенку кабинки лбом, ускорясь. Его пальцы влажные не только от воды, но и от смазки. В последний раз так сносило ему крышу во время жара, но тогда его без малейшего терпения держал отец, потому что мама решила, что для нее он слишком взрослый, и Веритас плохо помнит этот день. А сейчас все будто бы слишком яркое, слишком сильное, и Веритас никогда не дрочил, думая о конкретном человеке, но сейчас блядские глаза Авантюрина смотрят в душу, и Веритас так и кончает, безвольно опуская руку. Вода легко смывает следы его позора. После этого он моется до скрипа, вместо жара накатывает стыд. Это, наверное, и нечестно по отношению к Авантюрину было. Будто бы Веритас правда воспользовался им, взял, не спросив, а теперь нужно смотреть во все те же бля… яркие глаза и вспоминать каждый раз, что… День не так давно начался, а Веритас уже крайне устал. Но, что удивительно, когда он приходит, Авантюрин даже не бросает ему взгляд. Вместо этого он прикладывает к себе явно подшитую по его меркам одежду, крутясь у зеркала. Мама хорошо шила. Вряд ли у Авантюрина была похожая до вчерашнего дня. — Эта будет немного великовата, — зачем-то говорит Веритас, когда Авантюрин хватается за зеленую рубашку. Тот хмыкает и машет рукой: мол, отстань. Он как-то слишком доволен для человека на позиции раба. Веритас подходит ближе, но Авантюрин все еще обращает мало внимания, и только после этого получается расслабиться, выдохнуть весь воздух из легких. — Тебе зеленая нравится или фиолетовая? — неожиданно спрашивает Авантюрин, и Веритас удивляется, слегка замедляясь в поиске правильного ответа. Зеленая, конечно. — Полагаю, ты выберешь сам, — сообщает он, а Авантюрин смеется, и, кажется, они действительно друг друга поняли.